Первый голос.Сегодня у нас прекрасно точное количество зрителей. Вот сколько мест, сколько уместилось для уюта, столько и пришло. Это очень хорошо, потому что в вечере будет все буквально. Он пойдет так, как начнется и покатится, и будет то самое, что предусмотрена программка. Никаких подтекстов не ожидайте. Читает и рассказывает Булат Акуджава. Ему найдется и что прочитать, и что рассказать, а вам, наверное, найдется, как на это не только реагировать, но и участвовать, и помогать направляться сегодняшнему вечеру по вольным, но все-таки желательным для всех нас волнам.
По поручению Совета Дома Актера я объявляю этот вечер открытый, занавес уже открыт, свет не погашен и погашен пока не будет. Мы начинаем, и слово Булату Шаловичу.
Второй голос.Да. Вы знаете, я думаю, что тут вот не было сказано об очень важном. Сережа забыл просто. Здесь не концерт, и я уже давно этим не занимаюсь, потому что прошло много лет, и просто физически я уже не в состоянии давать концерты. Поэтому было бы очень хорошо, если бы мы с вами просто общались бы. Если у вас будут какие-то вопросы, вы мне задавайте их письменно или устно, все равно. Зал небольшой, и давайте мы его таким образом проведем этот вечер.
Будем общаться. Я, конечно, постараюсь вам что-то такое показать из того, что я еще помню. и я почитаю вам стихи, а потом я спою вам некоторые свои стихи под гитару, потом к концу уже. Было бы очень хорошо, если бы мы с вами разговаривали. И вообще, качество и количество вопросов говорит о качестве аудитории. Это тоже очень важно. Мой опыт, свойства, и не только чисто литературные, конечно. Перед тем, как начать читать стихи, я хотел сказать, Я хочу сказать, я вот здесь увидел одного замечательного драматурга в зале. Я хочу сказать, что как-то несколько лет тому назад, я уже точно не помню, меня пригласили на премьеру в Театр Станиславского, на премьеру спектакля, вот боюсь ошибиться в названии, как-то все время название по-разному звучит, «Взрослая дочь молодого человека».
Да, и там, значит, вы, наверное, видели, большинство из вас, там есть такой момент, когда, значит, бывшие молодые люди, а уже они лысые, они собрались дома, они собираются выпить, и приходит молодая дочь, и они ее зовут к столу. Ну, она говорит, да не хочу я с вами тут сидеть. Они продолжают ее звать. Она говорит, ну не хочу я, не хочу. Вообще мне надоело это, возьмемся за руки, друзья, возьмемся за руки, друзья. И все в зале посмотрели на меня, насколько я огорчен.
Должен вам сказать, что с одной стороны, мне было очень приятно, потому что, видимо, что-то такое из себя значила моя работа, если ею пользовались для обозначения какого-то водораздела между поколениями. Ну, а с другой стороны, я был огорчен, потому что я понял, что сменилось целое поколение за то время, как появилась эта песня. И это поколение, видимо, уже как-то иначе себе представляет взаимоотношения друг с другом.
И вот я подумал, какой богатый материал для размышления Для писателя, для художника вообще А что, говорит она, я возьмемся за руку Я не хочу браться за руку, я хочу быть одна Я думаю, что это очень серьезная проблема Вот, к сожалению, я не пишу стихов А об этом можно было бы очень серьезно поразмышлять в прозе
Третий голос.В прозе
Второй голос.Ну вот, а теперь я просто почитаю вам стихи Но, к сожалению, я некоторые вещи не помню, и поэтому я буду пользоваться книжкой, если вы не возражаете. А вы пока пишите вопросы. На свидание к небесам, паруса выбирая, тугие. Хорошо, если выберешь сам. Хуже, если помогут другие. Смерть приходит тиха, бестелесна, у себя на уме, грустных слов чепуха, неуместно, как холодное платье к зиме. И о чем толковать? Вечный спор не решил ни Христос, ни Иуда. Если там благодать, что ж никто до сих пор не вернулся с известием оттуда?
Оттуда тоже надо уметь, Как прожить от признания до сплетни, Предпоследний мазок положить, Сколотить табурет предпоследним, Чтобы к самому сроку, Как в пол предпоследнюю чашу, Предпоследние слезы со щек, А последнее Богу. Последнее — это не наше, Последнее — это не в счет. Умереть тоже надо уметь Как бы жизнь не ломала упрямо и часто Отпущение грехов заиметь Ах, как этого мало для вечного счастья Сбитый с ног наповал Отпущением что он добудет Если Бог отпущение давал Отдают ведь люди Что грехи остаются стихи Грехи продолжают бесчинство по свету, не просяг снисхождений.
Да когда бы в заправду грехи? А грехов-то ведь нет, есть просто греши. А то, что я сижу, это не мешает вам? Потом я отстану. Поэтов травили, ловили, на слове им сети плели. Куражись карналим крыльям, На стенки вели. Наверное, от сотворенья, От самой седой старины, Они, как козлы отпущенья, В скрижалях земных учили. И признаны, признаны, но до поры. Вот вы с ними рядом живете, а были вы с ними добры. В трагическом их государстве случалось и празднеством быть, и все же бунтарство смытарством попробуй от них отделить.
Им трудные тракты клубили, И все ж в переделке любой Глядели они голубыми За свой горизонт голубой. И слово рожденного сладость Была им превыше, чем злость. А празднество — это лишь слабость Минутная, я вовсе их не прославляю. Я радуюсь, что они есть. О, как им смешны, представляю, Посмертные тосты. Называется встреча. Насмешливый, тщедушный, неловкий, Единственный на этот шар земной, На усачевке, возле остановки Вдруг Лермонтов возник передо мной И в полночь рассеянной и зыбкой Как будто я о том его спросил Мартынов что?
Он мне сказал с улыбкой Он не виновен, я его простил Что царь, бог с ним, он дожил до могилы Что рак, бог с ним, не воин он один Царь и холок, две крайности, мой милый, Нет ничего опасней середины. Над мрамором венками перелитым Убийцы стали ангелами вновь. Удобнее им считать меня убитым, Венки всегда дешевле, чем любовь. Как дети мы все забываем быстро Обидчиком не помним мы обид И ты не верь, не верь в мое убийство Другой поручик был тогда убит Что пистолет, страшна рука дрожащая Тот пистолет растерянно держащая Особенно тогда она страшна Когда сто раз пред тем была нежна Но, слава Богу, жизнь не оскудела, мой демон продолжает тосковать. Есть еще на свете много дела, и нам с тобой нельзя не рисковать.
Но, слава Богу, снова паутинки, и бабье лето тянется на юг, и маленькие грустные грузинки полжизни за улыбку отдают. И суждены нам новые порывы, они сплекают нас наперебой. Мой дорогой, пока с тобой мы живы, все будет хорошо у нас с тобой. Не представляю Пушкина без падающего снега, Бронзового Пушкина в плаще, Когда снежинки белые посыплются с неба, Мне кажется, что бронза тихо звенит. Не представляю Родины без этого звона, В сердце ее он успел врасти, Как его поношенный сюртук зелёный, Железная трость и перо в горсти.
Звени, звени, бронза, вот так и согреешься, Падайте, снежинки, на плечи ему. У тех всё утехи, у этих всё зрелища, А Александра Сергеевича ждут в том. И пока на славу, устав надеяться, Мы к благополучию ползем нелегко. Там гулять готовятся господа-гвардейцы, И к столу скликает вдова-кликов. Там напропалую, как перед всем светом, Как перед любовью, всегда правы. Что ж мы осторожничаем, мудрость не в этом, Со своим веком можно ль на вы?
По Пушкинской площади плещет страсть, Трамвайные жалы, смех и грех. Да не суетитесь вы, не в этом счастье. Александр Сергеевич, помните. Монолог Гончара. Красной глины беру прекрасный ломоть, И давить, начиная его и ломать, Плоть его мять и месить и молоть. И когда остановится гончарный круг, на красной чашке качнется вдруг желтый бык, отпечаток с моей руки, серый аист, пьющий из белой реки, черный нищий, поющий последний стих, две красотки зеленых, пять рыб голубых.
Царь, о царь, это рыбы раба твоего, Бык раба твоего, больше нет у него ничего, Черный нищий, поющий во имя его, От обида балдевшего раба твоего. Царь, о царь, хочешь будем вдвоем рисковать, Ты башкой рисковать, я тебя рисовать, Вместе будем с тобой озоровать, Бога по боку, бабу под бок накрывать. Царь, отцарь, когда ты устанешь из золота есть, Вели себе чашек моих принесть, Где шел ты бык отпечаток своей руки, Серый альф, пьющий из белой веки, Черный нищий, поющий посвятить их Две красоты зеленых, пять рыб.
Путешествие в дрожках по ночной Варшаве. Варшава, я тебя люблю, Легко, печально и навеки. Хоть в арсенале слов, наверное, слова есть тоньше и верней Но так, что с левой стороны святая мышца в человек Как бьется, как она тоскует и ничего не спел с ней Трясутся дрожки, ночь плывет, отбушевал в Варшаве полдень Она пропитана любовью и муками обожжена Как веточка в лазенках та, Которую я нынче поднял, Как зигмунта поклонней ловки, Как пани странной родна.
Забытый богом и людьми Спит офицер в конфедератке, Над ним шумят леса чужие, Чужая плещется река. Пройдут недолгие века, Напишут школьники в тетрадке Все то, что нам не позволяет Писать дрожащая рука. Невыносимо, как в раю, Добро просеивать сквозь сито, Слова процеживать сквозь зубы, Сквозь недоверие, любовь. Фортуну верткую свою Воспитываю жить открыто, Надежду не терять надежды, Доверие производщик. Зажигай фонарь, на старомодных крыльях дрожит.
Неправда, будто бы он прожил наш главный ползень на земле. Варшава, мальчики твои, прически модные не рожат, Но тянется одна смешная раздумья с кладками. Ночь плывет, я еду к раковским предместным, Я захожу во мрак каверны, где пани странная поет. Ямак червой вновь светет, Уже иной любви предвестен. Я еду к ракам, к солдатам моего сына. Земля будит под соловьями, Под майским пенчем дождем. И лишь солдат и соловья На вечный подвиг ушли.
Его, наверное, грустный мастер Пустил по свету, не взлюбя. Спроси солдатика, ты счастлив? И он прицелится. И с ними праздников и будем В нестройном шествии веков. Меются люди, плачут люди, А он все ждет своих врагов. Он ждет упрямо и пристрастно, Когда накинутся труда. Спроси его, тебе не страшно? И он прицелится. Живёт солдат соловьян, Предвестником больших разлук, И автоматик окаянный Боится выпустить из рук. Живёт защитник мой невольно, Сигнал к сражению торопя.
Проси его, тебе не больно, И он спит. Александру Сергеевичу хорошо, Ему приказ. Шумит мельничное колесо, боль пугает Баба щурится из избы, в небе жаворонки Только десять минут езды до ближней ярмарки У него перо первый сорт, у него ремесло первый сорт И перо остро, он ученый, губаст, как черт И все ему просто Жил в Одессе, бывал в Крыму Ездил в карете Деньги в долг давали ему До самой смерти Очень вежливые стихи Службой замученные Жандармы его стихи На память заучивали Даже царь приглашал его в дом Желая при этом Потрепаться о том, о сём С таким поэтом Он красивых женщин любил, любовью нечинный, И даже убит он был красивым мужчиной.
Он имел бумагу марать под треск свечки, Ему было за что умирать. Что происходит с нами, когда мы смотрим в сны? Художник-пиросман выходит из стены Из рамок примитивных, из всякой суеты И продает картину за порцию еды Худы его колени и насторожен взгляд Но сытый олень с картин его глядят Красотка Маргарита в траве густой лежит И грудь ее открыта, там родинка дрожит И вся земля ликует, танцует и поет А он ее рисует И Маргариту он жизнь любил не скупо Как видно тут всему Но не хватило, сука, на всей земле ему.
Мой сын, письмо сыну. Мой сын, твой отец, Лежебока и плут, Из самых на этом веку. Ему ни знакомый, ни молот, ни плут, Я в этом поклясться могу. Когда на земле бушевала война и были убийства в цене, он раной одной откупился сполна от смерти на этой войне. Когда погорельцы брели на восток и участь была их горька, он в теплом окопе пристроиться смог на сытный должность пелка. Словом трибуна, не тяжкой киркой На благо родимой страны Он все норовит заработать строкой Тебе и себе на штаны И все же, и все же, не будь с ним суров Не зная и сам почему Поздрав его с тем, что он жив и здоров Хоть нет оправдания ему Он может и раз бы достойней прожить, Далече его занесло, Но можно рубаку и паспорт сменить, Да поздний мяч принесло.
Я попробую сейчас почитать одно сравнительно недавнее стихотворение об Александре Сергеевиче. Но если я буду сбиваться, вы не обращайтесь на меня. Называется стихия так условно «На набережной мойки». Я вдруг узнал, к сожалению, очень поздно, что последний дом поэта находился между домом графа Оракчеева и домом барона Дельвига. Между домом графа Аравчеева И домом Дельвига-барона. Не просто тротуары схожи, А поле вечное и огромное, Вся жизнь, как праздник запозданный, Как музыкант в краю чужом, Отрезок набережной давний, Мелькнувший за его окном.
Между домом графа Аравчеева И домом Дельвига, барона, все разместилось понемногу, его любовь, его корона, беспомощность его кормилица и перевозчика весло. Так что ж, красотка современная, Ты вдруг вздохнула, ты же мать? Между домом графа Рокселя И домом Дельвига Барона Как между любовью и надеждой Нерукотворная черта. Ее мы топчем окрыленно И приступаем удивленно, И кружимся, и кувыркаемся, И не боимся ни черта. Прогуливаясь вдоль по набережной, Пригризить ничего нельзя, Как просто тросточкой помахиваясь, Раскланиваясь и скользя.
Но рот людской в прогулке той Не обошелся без урона. Между домом графа Аракчизы И домом девицы вокруг. И еще одно стихотворение из старых. Оно называется «Прощанье с осенью». Осенний горький чай, Пирог с грибами, Что вы? Да. Да, осенний холодок, пирог с грибами, калитки шорох и простывший чай, и снова побелевшими губами, короткая как вздох. Прощай, прощай, прощай, прощай, да я и так прощаю, все, что простить возможно, обещаю, и то простить, чего нельзя простить, великодушным мне нельзя не быть.
Прощаю всех, что не были убиты Тогда перед лицом грехов своих Прощаю, прощаю, прощаю Все обиды, обеды у обидчиков моих Прощаю, прощаю, чтобы не вышло боком Сосуд добра до дна не исчерпать Я чувствую себя последним Богом Единственным умеющим прощать Прощай, прощай, старание упрямое Пусть мне лишь не проститься одному Но в горести моей прекрасной мамы Прощаю я неведомо кому Прощай, побелевшими губами Покуда не повторится опять Осенний горький чай И роги скребали В позднем часе Прощаться Какие вопросы ко мне?
Что вы? Ну что о своей прозе? Это слишком общий вопрос Я бы мог рассказывать, но очень долго Прозу лучше читать Ну что я могу сказать вам? Я теперь не пишу стихи А последние лет 10-12 В основном занят прозой Хотя мне многие говорят Говорят, что, знаешь, вот лучше бы ты писал песни. Но я хорошо помню, у меня есть маленький такой опыт. Я помню, когда-то я очень скромно и робко писал стихи. Так в узком кругу нравился. Потом мне захотелось придумывать мелодию и исполнять стихи под аккомпанемент.
Значит, мне стали говорить, ну что ты делаешь, зачем это нужно? Ну, записал стихи, замечательно, хорошо, зачем тебе нужны гитары куда-то, понимаешь, какие-то мелодии, все это странно. Потом прошло время, я начал писать прозу. Мне говорят, ну зачем ты пишешь эту прозу, такие замечательные песни у тебя. Я подумал, ничего, ничего, я подожду, посмотрим, посмотрим. Не мне решать, никому, там видно будет. Так, это замечательно. Как вы относитесь, будете относиться к творчеству Высоцкого? Я отмечу на этот вопрос во второй половине.
Считаете ли вы, что существует русская традиция в кавычках поэзии? И что вы думаете о мнении некоторых критиков, что такие современные в кавычках поэты, как Цветаева, Пастернак, находятся вне этой русской традиции? Ну, я думаю, что, как во всякой критике, вообще в каждом творчестве в жизни существуют издержки. Я думаю, это мнение тоже очередная издержка просто. Пастернак отцветают великие русские поэты, они рождены русской культурой, вековой.
И даже смешно вообще обсуждать этот вопрос. Я думаю, что эти русские критики в кавычках, они просто продукт, продукт окололитературной среды, которая была в течение многих веков, и с развитием литературы она продолжает существовать и совершенствоваться. Почему вас привлекает эпоха постдекабризма, то есть так называемое «безвремя», ведь это время вроде бы не выигрышное для писателя? Знаете, мне трудно ответить на этот вопрос Об этом можно много говорить Но я себе придумал такую формулу Такую формулу Она, на мой взгляд, очень удобная и очень лаконичная Значит, это время не столь далеко, чтобы казаться недостоверным И в то же время не столь близко, чтобы потерять загадочность Вот я и стараюсь там в этих временах обитать Но вот последний роман, который я пытаюсь сейчас писать Он как раз, это как раз время преддекабристское Это начало, это 12-й год И в нем тоже очень немало интересного, очень немало Так, кто из поэтов-классиков вам ближе других?
Как вы относитесь к поэзии Гумилева? Ну, а мне очень близок Пушкин, если говорить о поэтах-классиках. Знаете, когда меня спрашивали школьника, значит, кого ты из поэтов любишь, я говорил Пушкин. Не потому, что я его любил, а просто так принято было. Но не так давно, может быть, лет 10 тому назад, я стал по-настоящему понимать и ценить и любить Александра Сергеевича. Я открыл для себя что-то в нем Такое, что мне очень
Четвёртый голос.Да
Второй голос.Это то же самое, как Знаете, когда ребенка спрашивают Родину любишь? Люблю, говорит он Это привычно Это все это Но это нужно прочувствовать И это нужно пережить И нужно пострадать, чтобы Уметь ответить на этот вопрос Как вы относитесь к поэзии Гумилева? Ну, очень Положительно Хотя не могу причислить его к поэтам очень близким мне, но это совершенно не значит, что, знаете, есть поэты очень близкие мне, но не, может быть, не самые совершенные Я ничего не знаю, а есть поэты, наоборот, там по классификации какой-то, там где-то, они там на самых верхних полочках, но могут быть и чуждыми, и неблизкими Замечательный вопрос Так, ну тут опять окушки метые. Работаете ли вы сейчас над прозой? Да, работаю, а что делать? Потому что стихи не пишутся. Что-то такое произошло уже давно. Ну, я пытаюсь сам себе объяснить, хотя мне очень хочется писать стихи.
Вы знаете, я пишу много первых строчек, а вторую уже никак не могу придумать Я подумал, с одной стороны, я надоел сам себе в этом качестве Потом нужно уметь вовремя остановиться, это во всем И потом, значит, и потом, и потом ждешь себя на какого-то нового качества Когда оно появится, если появится, может быть, я снова буду писать стихи и мелодии какие-то. Я даже одно время думал, что я стану полноправным композитором. Но меня сбили с толку, потому что однажды, когда я написал песню «Белорусский вокзал», и она там пришлась, и был просмотр в Дом кино, была большая толпа, и я приехал в Дом кино, меня не пропускали, и администратор крикнул, пропустите композитора, пропустите.
И я впервые в этом качестве вошел, и у меня тогда немножко закружилась голова.
Четвёртый голос.Вот тут есть такая просьба прочитать одно из стихотворений,
Второй голос.я его наметил себе, а потом что-то поленился. Я его прочитаю. Она называется Павел I. Я как-то поехал в Павловск, и там в парке мне показали такую скамью, какие-то скамьи, где прямо под открытым небом существовал театр, и актеры там разыгрывали всякие античные трагедии. И я посидел на этих камнях, и у меня получились такие стихи. Век восемнадцатый, актеры играют прямо на траве. Я Павел Первый, тот, который сидит России во главе.
И полонезу я внимаю, и головою в такт верчу, По-царски руку поднимаю, но вот что крикнуть я хочу. Срывайте глупые наряды, презрение хрупким каблукам. Я отменяю все парады, чешите все по кабакам. Напейтесь все, переженитесь, все, кто желает, кто нашел. А вы, вельможи, оглянитесь, а ну-ка, денежки на стол. И золотую шпагу нервно готов я выхватить, грозя. Но нет, нельзя, я ж Павел I, мне бунтовать никак нельзя. И снова полонеза звуки, И снова крикнуть я хочу, За вашу боль, за ваши муки Собой пожертвовать хочу.
Царя и судей не жалейте, Иначе всем по фонарю Я зрю сквозь целое столетие, Я знаю, что я говорю. И золотую шпагу нервно Готов я выхватить в грозяк, Но нет, нельзя, я ж Павел I, Не буду товарищем, никак нельзя. Какое место в вашей духовной жизни занимает Александр Блок? Не собирается ли вы писать пьесу? Знаете, Блока я очень люблю. Особенно раньше он мне был очень близок. Сейчас я как-то несколько с этой прозой и своими пристрастиями с начала 19 века как-то немножко и вообще от поэзии отошел.
Ну, блог занимает большое место в моей душе. Ну, а что касается пьесы, я очень хочу написать пьесу всю жизнь. Но один драматург мне объяснил, я все время мучился, а почему же я ничего не могу сделать в этом направлении? Он мне объяснил, что для этого нужно иметь талант драматурга.
Четвёртый голос.Ну, я всерьез это говорю.
Второй голос.И я понял, что я человек достаточно взрослый для того, чтобы уметь себя как-то анализировать. Я понял, что действительно, сколько я не пытался написать пьесу, мне пьесы не удавались. Мало того, когда меня просили театры инсценировать мою прозу, у меня ничего из этого не получалось. Ну, правда, должен сказать, что когда брались инсценировать мою прозу специалисты, у них тоже ничего не получилось. Может быть, это от того, что моя проза страдает каким-то отсутствием от драматургии, и она просто не годится для сцены, а может вообще. А может быть, потому что что-то такое не поняли.
Вот у меня был такой исторический роман небольшой «Похождение Шипова». И его, значит, с большим удовольствием, страстью и азартом инсценировали в Ленинграде в Театре музыкальной комедии. И все было замечательно, музыку написал композитор, все готовились, все горели, было много танцев, много песен. И потом я приехал, я автор, и все было замечательно, но я не мог понять, в чем смысл происходящего. А потом рядом со мной сидела дама из Министерства культуры, она все время хлопала, смеялась, а когда все закончилось, спросила, а в чем там дело, что происходит? Ну, я был, конечно, очень огорчен.
Потом это же поставили в Риге, понимаете, тоже, вот мне очень трудно об этом судить, потому что поставили в театре, там это такой современной модернистской манере, там, значит, генералы выходили из каминной топки, да. Да. Потом был маленький банкет, и я на банкете совершенно откровенно, как к друзьям, а были московские критики театральные там. Мне предоставили слово, я сказал, что, знаете, я, наверное, человек старомодный, я просто этого не понимаю, но мне как-то непонятно, почему генерал должен вылезать из камина.
Да. Ну, а потом, когда предоставили слово критикам, критики смотрели на меня снисходительно, Значит, и при всем уважении к вам, да, но театр шагнул вперед. Я против, значит, новых веяний, но я просто человек старомодный. Я люблю, если уж самовар, то чтобы самовар стоял, наверное, это нехорошо.
Третий голос.Да, потом, значит, да, вот была такая пьеса, Хотя там были замечательные места Вот там были замечательные места В этом спектакле Но в целом опять ничего не было Опять непонятно было
Второй голос.Хотя сюжет очень прост
Третий голос.Потом я поехал в Варшаву Там тоже поставили Ну там уже был такой модерн Что это скоро сошло моментально Потом я поехал в Будапешт Там сделали наоборот Там взяли весь роман И аккуратно Ничего не переиначивая Пересказали его сценическими средствами Сначала до конца В течение шести часов Все было очень строго Натурально, скучно Почему мне так не везет Я не могу понять Как вы относитесь к спектаклю Глоток свободы А в Ленинграде Однажды лет Восемнадцать тому назад Караготский, руководитель Ленинградского дюза Предложил мне написать пьесу Я сказал, что я не драматург Мне уже об этом было сказано Да я сам чувствую И пьес писать не умею Он сказал, что ты сейчас делаешь А я говорю, вот хожу по Ленинграду Мне интересно очень Я заинтересовался декабристами Вот здесь жил Бестужев А здесь жил Каховский Вот я хожу, смотрю на эти дома Делаю записочки Он говорит, ну покажи мне записки Я показал ему всякие Продолжение следует...