Первый голос.Встречу на жизни творчества Марии Ивановны Цветаевой мы открываем 19-м математическим заседанием, которое проведет день Борисовича Пастернака. Здравствуйте. Сейчас я разгружусь немножко. Здесь, наверное, плохо слышно. Или как? Ничего? Вот так будет. Микрофоны это записывающие, а не усиливающие, так что это не поможет. Так, в пригласительном билете сегодня написано «Цветаевый пастернак». Такая формулировка мне несколько трудна, потому что я занимаюсь работами отцовскими.
И стараюсь, чтобы хоть что-нибудь сделать с достаточностью Не менять точки зрения Кроме того, если назвать это, скажем, Марина Цветаева и Борис Пастернак К истории отношений То никакого вечера на то, чтобы об этом рассказать, не хватит Сам Пастернак в автобиографии писал, что если бы начать перечислять его встречи, письма, взаимные разборы, то надо было бы написать несколько книг. А за вечер, сколь героичны вы бы не были И сколько бы вы не согласились здесь просидеть И одной книжки толком не расскажешь И наконец третье Ничего окончательного на эту тему сказать нельзя Потому что письма Бориса Пастернака И черновые записи писем Цветаевой в ее рабочих тетрадях закрыты по воле Ариадны Сергеевны Фронт до начала будущего века.
Поэтому текст лежит и ждет своей очереди. Значит, все, что можно рассказать, это нечто предварительное, обзорное, неокончательное. А здесь важен текст, потому что этот текст это художественная литература высшей марки. Исключение из этого запрета составили письма лета 1926 года. Письма Рильке, Цветаевой и Пастернака, написанные в последний год жизни Рильке и попавшие не в этот архив. Цветаевские письма к Рильке попали в швейцарскую часть архива Рильки и были ею закрыты на 50 лет, но в 1976 году это запрещение утратило силу, 50 лет прошло.
С них были сняты ксерокопии и посланы в разные страны, в частности в Ленинград специалисту по Рильке Константин Маркович Азадовский. Остальная часть этого пакета была у нас. Нам она была передана человеком, которому Цветаева оставила их, уезжая в начале войны в Елабугу. Александра Петровна Рябинина, заведующая редакцией литератур народов СССР в Государственной издательстве, сочла нужным отдать их мне, сказавшим, что она не хочет, чтобы эти письма лежали.
Это было удивительно, потому что это был 1974 год, а в 1976 мы поняли, что издавать надо либо все, либо запрещать издание Цветаевских писем Крики, потому что одностороннее освещение переписки есть что-то неправильное. Тем более, если идет речь о письмах Цветаевой, письмах эмоциональных, зная которые, люди считали, что Цветаева во всяком случае ездила к Ринке и была с ним близка. Мы сделали сначала статью в четвертом номере вопросов литературы 1978 года, а затем Всесоюзное агентство по авторским правам продало авторское право на издание книги в разные страны.
к настоящему времени вышла, или вернее, у меня находятся экземпляры итальянского, французского, немецкого и югославского изданий. Вскоре выходит испанское в Мексике и английское в Америке. Так что эта часть сделана отчетно, но в ней я уже успел отчитаться. Я в этом самом зале на какой-то из первых тематических Встреч рассказывал об этой переписке подробно, ну примерно только о ней часа три. Повторять этого я сегодня не собираюсь. Я отмечу основные моменты по ходу дела, хронологические.
Значит, вернемся к отправной точке. Имеются некоторые сведения, обрывки, и по ним можно составить обзор того, что будет через 20 лет. То, что это будет через 20 лет, засвидетельствовано. Это засвидетельствовано человеком, который занимается Цветаевским архивом, Еленой Бурджанной Коркиной, которая опубликовала в четвертом альманахе с Галей обзор архива. То есть дала фактическую справку о том, что в этом архиве находится, и напечатала несколько цветаевских стихотворений, не видевших света до этого, поскольку запрет наложен главным образом на переписку и тетради цветаевские, а не на чистовые стихотворные рукописи, по которым архив дает справки.
Вот после такого вступления я постараюсь вам рассказать, что мне известно и как я это представляю сегодня. Мне хочется сесть, потому что я буду читать, но я боюсь, что слышно станет хуже. Значит, если так будет, то вы меня покричите, чтобы я знал, что нужно напрячь голос. Ничего? Ничего. Ничего. Ну, хорошо. Общее изложение того, о чем я буду рассказывать, в воспоминаниях Ариадны Сергеевны Аматиной. Это удивительные воспоминания.
Чем больше читаешь помимо них, тем больше убеждаешься, что в них сказано главное. В них сказано то, что Марина Ивановна хотела бы, чтобы о ней сказали. Причем детали, которые кажутся неясными, которые иногда шокируют, выясняются, когда находишь документ, относящийся к этому месту, и понимаешь, Что, как говорила Ахматова, когда ее спрашивали о Пастернаке, скажем, я говорю это в общем смысле, у вас впечатление, а у меня знание.
Вот Ариадна Сергеевна знала мать. И если она не рассказывала о ней все то, что можно выкопать, то потому что она, во-первых, хотела, чтобы узнали главное, и через это главное поняли второстепенное, когда придет время. Поэтому сенсации опровержения и по поводу того, что написано Ариадной Сергеевной, и по поводу того, что написано Анастасией Ивановной, производят чаще всего впечатление нескромности и нарушения воли того, о ком пишут.
Потому что близость и знания – это вещи, которые не находятся в архиве при первом рассмотрении какой-то пачки писем или какой-то бумажки Это сумма того, что дается и жизнью, и чтением, и, наконец, собственной близостью, близостью строя мысли И это существует во всем том, что исходит, вернее, от Ириадны Сергеевны к нашему глубокому горю исходило, что мы получаем из этих двух адресов. Это первое, с чего я хочу начать. Итак, прочтя вначале главу Пастернак в воспоминаниях Ариадны Сергеевны, я при общем согласии почувствовал какие-то недомолвки и недосказанность в частности.
Когда я стал смотреть внимательно, о чем идет речь, я понял и уместность этих недомолвок, и невозможность их разрешить, не публикуя полностью весь материал. А что до публикации этого материала, то она сама мне сказала, это было в 1974 году, у меня на это времени не хватит. Это требует расшифровки Цветаевских черновиков, поскольку письма ее к Пастернаку потеряны во время войны. Осталось из 120 примерно 22 письма. Они остались потому, что Алексей Елисеевич Крученых выпросил у Пастернака право читать и копировать письма для своих альмонахов рукописных, самознатских. Он вообще изобретатель самознатых.
Встреча с Цветаевым. Во время этого чтения он скопировал 22 письма, а два конверта или четыре письма, потому что в одном три письма, просто украл. Так что эти письма дошли в подлинник. Черновики Цветаевских писем Ариадна Сергеевна расшифровывала и публиковала. Так появилась одна из последних Цветаевских писем к Пастернаку. На нем я в свое время сегодня остановлюсь. Почему же я вообще собираюсь сегодня рассказывать? Дело в том, что я хочу дать хронологический конспект и исторический фон. Без этого недомолвки, о которых я говорил, тоже не разрешаются.
Так что сегодня то, что я буду говорить, это мое примечание и иллюстрация к воспоминаниям Ариадны Сергеевны. В своей автобиографии Пастернов писал о тех моментах, которые сближают его биографически с цветами. Детство, там он пишет, влияние музыки, одна и та же среда. Я недавно подробно рассказывал о сходстве и разнице, здесь я попробую сделать это покороче. Две профессорских семьи в той же самой Москве. Матери играют на рояле и считают это главным в своей жизни. Одинаковый возраст, разница в два года. Кажется, похоже. Даже и адрес почти тот же. Трехпрудный, Волхонка, близко.
В чем же разница? Разница в том, что Иван Владимирович Цветаев, придя в Москву, или сначала в Петербург, скажем, на 20 лет раньше, чем Пастернак, к рождению Марины Ивановны был не только знаменитый профессор, он был еще директор Румянцевского музея, он был тайный советник и член опекунского совета. То есть он был человеком устроенным, независимым и обеспеченным. И обеспеченность Цветаевской семьи, при том, что это совсем не была семья буржуазная, не была семья богатая, забывшая о том, что есть бедные и нуждающиеся, нет.
При том, что денег лишних не было, потому что жертвовали, занимались тем, что нужно Всем строили большой музей Но тем не менее это видное и обеспеченное положение Леонид Иванович Пастернак к моменту рождения Бориса Пастернака И больше того, во всю молодость Бориса Пастернака был необеспеченным человеком Преподаватель училища живописи, военной изучества и академик живописи Он получал примерно 100 рублей в месяц И для того, чтобы жить достаточно Он должен был все время писать заказные работы А бабушка должна была давать уроки музыки И Борис Пастернак в старших классах гимназии Начал давать уроки, чтобы не брать денег у родителей Считали копейку. При этом в доме бывали, ну, в такие уж самые давние времена, Изаин, Антон Рубинштейн, Бузони, Скрябин, Рахманинов. Не говоря о художниках.
Потому что первая школа, частная школа рисования, где преподавал Леонид Ильич, имела преподавателем и Левитана, и Коровина, кроме Пастернака. дом был похож на мастерскую и когда Пастернак писал о него это я пролетарий то он при этом имел ввиду что вот он имел ввиду прямую речь что если он не работает значит он не ест больше того в последнем своем разговоре когда ему было под 70 он сказал меня так приучили работать что, как это ни странно, я не могу найти в своей жизни ни одного дня, проведенного впустую.
Причем это значила работа для заработка. Помимо всего прочего. Помимо всего прочего. У Марины Ивановны дело обстояло иначе. Да, кроме того, Пастернак мог учиться только в одной гимназии, должен был кончать ее, как еврей, с золотой медалью. Никаких разговоров о том, чтобы крутить с такими штучками, быть не могло. И он кончил ее с золотой медалью, и кончил университет со степенью кандидата философских наук и дипломом первой степени. Он просто входил в обязанности, тут ничего сделать другого было не нужно.
Дальше. Пастернак занимался в юности музыкой. Сначала рисованием, потом музыкой. И к литературе пришел в 22 года. Причем первые его опыты были очень скромными, кружковыми, на подхвате нескольких друзей, на одобрении Дурылина, скажем, Нисимова, Доброва. То есть наперечёт. Цветаева написала свои первые стихи, как она пишет, не зная, что она поэт. И издала первую книжку в детском возрасте за свой счёт. И на неё обратил внимание Волошин.
Понимание себя поэтом от Цветаевой неотделимо в самом романтическом и самом определенном смысле. Называть себя так отец меня запрещал, когда мне было ряд 6. Он говорил, ты ничего не понимаешь, я писатель. Цветаева была обеспеченным и в то же время в трудной семье растущим ребенком. Ранняя смерть матери, бездонная занятость отца, ну и, наконец, в общем, одиночество с книгами и знакомство сразу с людьми значительно старше и с таким интересным положением в обществе.
Один из первых учителей внешнему миру, ну, я сказал уже о Волошине, Элис. Первые впечатления Андрей Белый, символисты, вечера. Первые выступления тоже рано, две девочки читают в унисон стихи с устром. Это все создает романтический уклон, и если Пастернак писал об Андрее Белом, что его гениальность никогда не знала сопротивления семьи, обстоятельств, общества, и поэтому развернулась в самоубийственную, самоуничтожающую страсть, то я думаю, что часть этого определения падает и на формирование Цветаева.
Цветаева понимала, что она умеет и должна делать. И ее привязанность к сочинению стихов, ее привязанность к службе слову в романтическом смысле, в смысле миссии, это главное в ее характере. Она знала, как это делается. Недаром одна из ее книг называется «Ремесло». Так что разговор о романтизме в техническом смысле к Цветаевой относится мало. Но определение Жуковского, романтизм это душа, и воспитание этой души как основного, как поэзии парексенанс, это, конечно, Цветаевская линия.
Кроме того, конечно, только в последние дни Цветаева могла трагически сказать, я ничего в жизни не умею, умела писать стихи, теперь и это не умею. Но это последняя трагическая нота. Но обычная нота. Все остальное мне не нужно. Все остальное лишнее. Все остальное раздражает, поскольку отвлекает от главного. Ну и, наконец, огромная производительность. Огромная производительность в те годы, когда она писала стихи. Любовь к стихам, жизнь к стихам. Это совсем не характерно для Пастернака.
Многое в себе преодолел до того, как начал писать. Он преодолел в себе увлеченье успехом, жажду успеха, потому что его успех в музыкальной композиции кончился отказом от музыки. Его успех на философском поприще кончился тем, что он отказался от философии. Наконец, его успех в футуристической поэзии, как только он встретился с Маяковским, сменился отказом от всего того, что он нашел олицетворенным в Маяковском. И от футуристических поисков, и от романтического мировоззрения, то есть от понимания своей биографии, как биографии поэта, от зрительного отношения к своей биографии.
Зачем он отказывался? В чем тут дело? Тут есть и другие, чисто физические корни. В 13 лет Пастернак сломал ногу. Она срослась с укорочением на 2 см. Он должен был бы всю жизнь носить ортопедическую обувь или хроматику. Однако в его биографиях, по воспоминанию его школьных товарищей, есть такое упоминание вскользь. Его успехи в физкультуре не были... Он не слишком был успешен в физкультуре и спорте. То есть гимназический товарищ просто не помнит, в чем дело.
Он отмечает это как черту характера. Другой пишет, он не танцевал. Ну, а, наконец, в зрелом возрасте и Чуковский, и Эренбург пишут, что они всегда были поражены легкой бегущей походкой Пастернака, которая отличала его вот эта легкость на его ходу, быстрый легкий ход. Чем это было куплено? Это было куплено тем, что человек всегда подгибал правую ногу вровень с левой. То есть он всю жизнь ходил так, как надо. Что в поздние годы вызвали и смещение, и боли, и многое.
Но вот он не позволял себе хромать. Так в жизнь Пастернака вошел аскетизм, как формообразующее начало. как начало отношения к себе и всему вокруг, как чувство меры, а не безмерности. И в одном из песен 11-го года родителям Пастернак пишет, я оставил свои занятия тогда уже литературой, я начал писать стихи в 9-м году, но от всех это тает, Потому что не мог разобраться в том, свобода это или произвол. А произвольное начало я считаю для себя недопустимым.
Вот какая тонкость. Я думал, что я не обижу Марину Ивановну, если скажу, что безмерный произвол никогда ее не страшил. Что она считала это правом своим. Правом поэта, правом творца. И по праву считала это. Только другое дело, чем это покупается и чем грозит. В этом отношении, я уже сказал о родстве Цветаевой с Белым, в этом отношении ей сродни и другая фигура. Об этом пока мало писали и мало говорили. Цветаевой очень сродни Владимиру Владимировичу Маяковскому. И ее стихи, к нему обращенные и посвященные его смерти, это родство доказывает.
Другое дело, что он очень ее обижал. Ну, это биографическая подробность. Но их богоборчество, их самоутверждение безмерное, конечно, роднит этих поэтов. И если говорить о поэтическом развитии, то есть о развитии поэтики Цветаевой, то оно идет от того, чем стремились быть, я сейчас по Пастернаку почти цитирую, и не могли быть все символисты, за исключением Блока и Анненского, И до того, чем хотели быть и не могли быть футуристы, ну, за исключением Маяковского в некотором смысле.
Потому что, конечно, футуризм Цветаевой независим от футуризма Маяковского. Их роднит зрительное понимание биографии и трагический романтизм. Цветаева и Пастернак до ее отъезда в эмиграцию не были знакомы. То есть не были близки. Точнее, они были знакомы, их знакомство ограничивается четырьмя перечисленными обоими встречами. Вторая встреча. Это январь 18-го года. Маяковский читает «Человека», Пастернак и Цветаева в числе слушателей обмениваются несколькими дружественными словами. Может быть, была и предыдущая. Цветаева была на каком-то поэтическом вечере, где читал Пастернак, но датировать этот случай трудно.
В следующий год, зима 19-го, на Маховой Пастернак несет продавать Соловьева «В доме нет хлеба». И, наконец, осень 21-го, Борисоглебский переулок с одним из писем Ильи Григорьевича Эрнбурга, вот тогда он увидал Цветаевскую трущобу, что потом отметила Цветаева в Спекторском. И, наконец, 24 апреля 1922 года вместе шли за гробом Татьяны Фёдоровны Скрёбиной, говорили об Ахматовой, которую Пастернак тогда уже знал. Они встретились в Ленинграде ранней весной 1922 года.
22-го. Ранней весной 22-го года. Разговор об Ахматовой и, наконец, когда подошли к Новодевичьему и Цветаева перестала ощущать его присутствие рядом и обернулась, то оказалось, что он уже ушел. 24 мая 22-го года Цветаева уехала в Берлин к мужу. И пробыла там до 1 августа. В начале лета 1922 года Пастернак купил «Цветаевские версты». Есть одна незначительная подобность. Он даже не сам их просто купил, а Нина Всеволодовна Завадская, жена Локса, которая раньше купила эту книжку, сказала о ней Пастернаку, прочла несколько стихотворений, И Пастернак вместе с ней читал версты, обсуждал их. Они дружили в то время. И тут же написал Цветаевой удивительное письмо.
Так он читает брату «Знаю, умру на заре», «Я расскажу тебе про великий обман», «Версты, версты, версты, черствый хлеб». Пишет, как могло случиться, что он так долго не замечал Цветаеву. Пишет о том, что это верстовая свиндерниада. А Пастернак переводил Свинберна и очень его любил, поразило его, и что если она не знает Свинберна, так он может ей сказать, что Свинберну в ней так же легко, как Байрону в Лермонтове. И что наконец он видит, какой она гениальный поэт И как он радуется тому, что она существует на свете Я не цитирую это письмо, оно процитировано Ариадной Сергеевной И с него начинается разговор о переписке К сожалению, только в журнале там дата стоит неверная. Цветаева получила его 27 июня и ответила 29 июня. То есть письмо там не отлеживалось и Цветаева не привыкала к нему. Она ответила сразу.
22-й год. 22-й год. Уместности в окружающем. и насколько они существуют как уместные в свое время и в своем месте. Вот относительно Цветаевой это, к сожалению, не так, и это объяснение ее судьбы и гибели. И это следствие романтического произвола. Я могу рассказать это еще несколько иначе. Нет, на это сделаю позже, когда буду говорить о 35-м году. Письма пошли одно за другим. 14 июня, когда я уже сказал было письмо, 29 июня Цветаева отвечает.
29 июня Цветаева посылает Пастернаку разлуку с надписью «Борису Пастернаку навстречу» с вписанным от руки стихотворением слова на сон и надписью, что писала его, когда читала сестру мою жизнь. В том же месяце Цветаева пишет статью «Световой ливень». Лучше, что написано о сестре моей жизни не потому, что это лучший разбор, А потому что это удивительный пример того, как пишет человек, становясь вровень, становясь заодно с автором, как он, так сказать, продолжает его работу, пишет с ним вместе дальше.
По-своему, не подражая. Потому что во всех тех случаях, это я прошу иметь в виду, когда я буду говорить о влиянии или о значении, подражание исключается. В 22-м же году, 17 августа, Пастернак приедет в Берлин. Он приезжает туда примерно недели через три, уже тогда, когда Цветаева в Праге. И перед отъездом из Берлина у них идут письма о том, чтобы Цветаева приехала с ним повидаться в Берлин. Цветаева не приехала, оговариваясь трудностями чисто фактическими.
Виза, паспорта, деньги. Ариадна Сергеевна пишет, что она и не хотела приехать, потому что боялась этой встречи. После того, как ее семья, разрушенная еще в 14-м году, снова стала прочной, и надежды эти тогда были особенно радостными и радужными. Кратковременно, правда. В 1923 году посылается книжка «Ремесло» с надписью «Моему заочному другу, заоблачному брату». В этой книжке, которая сохранилась, есть свидетельство условия встретиться в 1925 году в Ваймаре через два года.
Интересно, что под стихотворением, таким театральным стихотворением Цветаевой, ну я прочту несколько струв. Но в каждом повороте головы целая преисподня. Я это утверждаю, таковы, да, и ворать Господне, многовскипающие табуны, благо вест мы, как в битву. Какое дело нам до той слюны, названной здесь молитвой? Путеводители старух, сирот, всполохи заревые. Так утверждаю, ибо настежь в ход мне в игры хоровые. Пастернак написал. Не после ли мистерии був?
Написано отдельно поэма «Переучки». В январе 23-го года Пастернак посылает Цветаевой те только что вышедшие темы и вариации с такой надписью. Несравненному поэту Марине Цветаевой Донецкой горючей и адской Страница 76 От поклонника ее дара Отважившегося издать эти высевки и опилки И теперь кающегося Борис Пастернак На странице 76, отмеченной в надписи Известное стихотворение Которое читается так Нас мало, нас может быть трое Донецких, горючих и адских Под серой бегущей корою Дождей, облаков и солдатских Советов, стихов и дискуссий О транспорте и об искусстве Мы были людьми, мы эпохи Нас сбило и мчит в караване Как тундру под тендера вздохи И поршни, и шпал порыванье.
Слетимся, ворвемся и тронем, Закружимся вихрем, вороньем и мимо. Вы поздно поймете, Так утром ударивши в ворох соломой С момент на намете Ветер вечен затем в разговорах Идущего бурно собранья Деревьев над кровельной дранью С этим посвящением и этим стихотворением Связана одна неточность цветоевистики Так прямо и пишут Троя, Маяковский, Цветаева, Пастернет Но стихотворение написано гораздо раньше, чем Пастернет оценил Цветаева Она написана в 1921 году и там имелись в виду Маяковский и Асеев. Но уже к 1923 вероятно смысл заменить Асеева Цветаевой появился.
То есть с 1923 года можно считать, что Пастернак причислил Цветаеву к троим. В темах и вариациях есть и еще одно стихотворение, которое Цветаева отметил. Это стихотворение «Голос души». Оно существует только в первом издании темы и вариаций, потом его Пастернак выкинул. И ни в одном последующем издании оно не существует. Я его прочту. Все в шкафу раскинь, и все теплое собери. В куски рвут вопли его. Прочь не трать труда, держишь, вытащу.
Разорвешь, беда, станет ниток шить. Человек, не страх, делать нечего. Я душа в опрах опрометчивый. Мне ли прок в тесьме? Мне ли вплатиться? Человек, ты смел? Так расплатишься. Поражу глаза дикой мыслью я. Это я сказал? Нет, Мои... В шкапу раскинь и все теплое собери. В куски рвут вопли его. Прочь не трать труда. Держишь, вытащу. Разорвешь, бедаль, станет ниток сшить. Человек, не страх, делать нечего. Я душа в опрах опрометчивый. Мне ли прок в тесьме? Мне ли платиться?
Человек, ты смел? Так расплатишься. Поражу глаза дикой мыслью я. Это я сказал? Нет, мои слова. Головой твоей, ваших выше я. Небывавшая и небывшая. Для Пастернака это изжитый футуризм, а вот для Цветаевой до 1923 года стихотворений похожей поэтики у Цветаевой нет. После 1923 года есть. Был сделан даже опыт, как известно, Вячеславом Всеволодовичем Ивановым, и такая аудитория непосвященная просто сказала, что это Цветаевский стих.
Похоже. Значит, речь о влиянии поэтики, о влиянии поэтического строя. И строя для Пастернака преодоленного, самоутверждающего даже в отношении души. Тут есть, кстати, одна деталь Это в действительности вначале было вставное стихотворение То есть это душа от первого лица Она там говорила, поскольку стихотворение было вставлено в другое Которые ложились в композицию целой стихотворной книги Что и было удивительным по своему времени явлением И открытием пастернака поэтическим А то, что не вошло, он включил дополнительно в темы и вариации. Хотя сама книжка темы и вариации писалась позже, в 18-19 году, а куски из сестры и более поздние стихотворения 1922 года, так сказать, дополнили композицию этого сборника.
Цветаева в своем письме о темах и вариациях написала Пастернаку восторженно, что если «Сестра моя жизнь» — ливень, то тема эта — ожог, что она вся обожжена этой книгой, не дула, не мазала кольт-крамом, что это высочайшая поэзия и что Пастернак не имеет права отрекаться от того, что он сделал сам. В 23-м и в 24-м году писем сравнительно мало. Цветаева посылает Пастернаку много стихов. Цветаева посылает Пастернаку в письмах цикл «Двое» с надписью «Моему брату в пятом времени года, в шестом чувстве и четвертом измерении Борису Пастернаку».
В этом цикле содержится определение их отношений так, как их понимала Цветаева. Цветаева. В мире, где всяк сгорблен и взмылен, знаю один, мне равносилен. В мире, где столь многого хощем, знаю один, мне равномощен. В мире, где все плесень и плющ, знаю один, ты равносущ мне. «Мне наступает 25-й год, намеченный как встреча в Ваймаре, но встречи в Ваймаре нет, и скоро выясняется, что она невозможна. Год начинается с рождения сына Цветаевой. Ну а? И вот как об этом событии Цветаева пишет Пастернаку.
Борис, 1 февраля в воскресенье в полдень родился мой сын Георгий. Борисом он был 9 месяцев в моем чреве и 10 дней на свете. Но желание Сережи, не требование, было назвать его Георгием. И я уступила. И после этого облегчили. Знаете, какое чувство во мне работало? Смута, некоторая неловкость вас, некоторая неловкость вас, любовь вводить в семью, приручать дикого зверя любовь, обезвреживать барса. Ясно и просто, назови я его Борис, я бы навсегда простилась с будущим, вами, Борис, и сыном от вас.
Так, назвав этого Георгием, я сохранила права на Бориса, Борис остался во мне. Вы бы ведь не могли назвать свою дочь Мариной, чтобы все звали и знали, сделать общим достоянием, обезвредить, узаконить. Борисом он был, пока никто этого не знал. Сказав, приревновала к озвуку. Георгий моя дань долгу, доблести и добровольчеству, моя трагическая добрая воля. Это тоже я, не отрекаюсь, но не ваша я. Ваша я в Борисе. В том же письме говорится и так. Если бы я умерла, я бы ваши письма и книги взяла с собой в огонь. В Праге есть крематорий. Уже было завещано Але, чтобы вместе сгореть, как в скитах.
Я бы очень легко могла умереть, Борис, все произошло так неожиданно, в последнем доме деревни, почти без врачебной помощи. Мальчик родился в глубоком обмороке, 20 минут откачивали. Если бы не воскресенье, не Сережа дома, незнакомый студент-медик тоже все дни в Праге, мальчик бы, наверное, погиб, а может быть и я. В самую секунду его рождения на полу возле кровати загорелся спирт, и он предстал во взрыве синего пламени.
А на улице бушевала метель, Борис, снежный вихрь с ног валила. Единственная метель за зиму, и именно в его час. Мой сын, воскресное дитя, будет понимать речь зверей и птиц и открывать клады. Я себе его заказала. Итак, сын родится в пламени. Как известно, греки верили в то, что сжигая младенца, приобщают его к бессмертию. Диметра пробовала такое сделать. Бог должен, конечно, сжигать. То есть он уже причислен к героям и бессмертным. Мы еще вернемся к отношению Цветаева и к Муру, и поэтому я здесь хочу это отметить.
И дальше о том, что она посвящает сына Пастернаку как божеству и что наверняка рассчитывает на встречу и жизнь вместе. Наконец, но в следующем же письме 26 мая, конечно, и такая нота. Борис, а нам с тобой не жить. Не потому что ты, не потому что я любим, жалеем, связан, а потому что и ты, и я из жизни как изжил. Мы только встретимся. Та самая секунда взрыва, когда еще горит фитиль, и еще можно остановить и не останавливаешь.
Эти письма 1925 года привели к такому эпистолярному взрыву. Вместо единиц письма пошли десятками. Пастернак переходит с Цветаевой на «ты». В начале 1926 года она в конце 1925 уже пишет ему «ты». К 1926 году Пастернак начинает практически думать о том, чтобы поехать к Цветаевой немедленно. Ни на что не смотря. А ни на что это значит на свою семью, на свою работу, ну и на связанные с отъездом трудности. Перед этим еще один момент. Цветаева узнает о смерти Есенина в декабре 1925 года и просит Пастернака слать ей все фактические данные о смерти Есенина, потому что она собирается об этом писать, а всю внутреннюю сторону самоубийства она знает наизусть.
Внутреннюю линию всю знаю Каждый жест до последнего И все возгласы, вслух и внутри Все знаю, кроме достоверности Поэма не должна быть в воздухе А достоверность это значит, где родился Сколько лет В какой губернии В общем, просто, ну вот, факты Хоть... Потому что, действительно Если не назвать каких-то опорных точек То вся романтика окажется в воздухе. Должно быть реальное топливо. Это Цветаева понимала. Вот почему я говорю, что беспочвенный романтизм Цветаева не создал. То есть это не дешевый романтик. В этом ее никто обвинить не смеет.
Пастернак почувствовал в этом ноту для него страшную, самоубийственную, и ответил ей стихотворением «Неоперные поселяния», которое я много уже читал, где просят ее не лезть на катурный и на паровую трубу, на которой повесился Есенин. Практически Причем не по соображениям Не по пожеланиям здоровья А потому что она работать должна В гробу-то не пишется Примерно так В марте 26-го года В одном из писем Цветаева Говорит Пастернаку Что она просила его зайти К Эльзе Юрьевне Триале И боится Что Пастернак Пастернак, что называется, закрутит с ней роман. И Пастернак ей отвечает письмом, которое я прочту, потому что оно важно для дальнейшего понимания.
У меня нет в этом чистоты, которая грозила бы опасностью жизнеискажения. Понимаешь ли ты, есть тысячи женских лиц, которых мне бы пришлось любить, если бы я давал себе волю. Я готов нестись на всякое проявление женственности, и видимостью ее кишит мой обиход. Может быть, в исполнении этой черты я рожден и сложился на сильном, почти абсолютном тормозе. То есть, иначе говоря, речь идет о том, что легких романтических отношений для Пастернака не существовало.
И это серьезно и принципиально. В 1956 году он написал в письме человеку, который был ему очень дорог, что все, что можно в душевной близости, мы с вами ощутили. И были вплотную той черты, за которой начинается судьба, ответственность и события счастливые и несчастные, но уже из другой области. То есть Пастернак в этом отношении был человеком, выкованным в заветах толстовских, в заветах своих родителей. И сколько бы его не раскачивало лирическое начало, как он мне говорил, Все-таки те случаи, где он был в близких отношениях с человеком, можно пересчитать по пальцам, не дойдя до всех пальцев на одной руке.
И он считал, и это написано в одном из писем 1926 года, что это не бессмысленно и что это оправданно. Вот что он об этом пишет. Он пишет о том, что ему приходится оставаться одному в городе, что пыль, песок, духота, африканская жара, все извращено. Но если бы я стал говорить дальше, я бы тебя насмешил. Тут пошли бы искушения святого Антония. Но ты не смейся. Есть страшные истины, которые узнаешь в этом абсурдном кипении воздерживающейся крови.
Ты прости, что я об этом говорю. На всех этих истинах, открывающихся только в таком потрясении, держится, как на стонущих дугах, все последствующее благородство духа, разумеется, до конца идиотское, ангельски трагическое. Это самая громкая нота во Вселенной. В этот звук, несущийся сквозь мировое пространство, я верю больше, чем в музыку сферы. Я его слышу. В них построен мир. Я люблю его. Мне бы хотелось его проглотить. Бывает, у меня учащается сердцебиение от подобного желания.
И настолько, что на другой день сердце начинает слабо работать. Мне бы хотелось проглотить этот родной исполинский кусок, который я давно обнял и оплакал, и который теперь купается кругом меня, путешествует, стреляется, ведет войны, плывет в облаках над головой, раскатывается разливом лягушачьих концертов подмосковными ночами и дан мне вечную зависть, ревность и обрамление. Это опять нота единства, которой множество дано в озвучание для рождения звука на разжатых пястях октав. Это опять парадокс глубины.
Дальше он пишет, что если бы он не любил бы всех, то он не мог бы любить единицы, то он не любил бы свою жену. Здесь, помимо подробностей психологических, есть подробность философская. С чем граничит это утверждение? Оно граничит с евангельской истиной. В том, что и глядеть уже достаточно. И вот на том, чтобы не давать себе воли, на аскетизме держится благородство человеческого духа. Что это не пустые слова, что в этом есть настоящий смысл. И он это чувствует, как вещь самодавлющая.
Цветаева ответила Пастернаку на это письмо полным возмущением. Она написала ему, что жить она бы с ним не могла, потому что она душа, а вот он глядит на женские тела и их любит. И в ней говорит вечная ненависть психии к Еве. Пойми меня. Ненасытная исконная ненависть психеи к Еве, от которой во мне ничего. От психеи все. Психею на Еву. Пойми водопадную высоту моего презрения. Психею на психею не меняют. Душу на тело. Отпадает и мою, и ее. Ты сразу осужден, я не понимаю, я отступаю.
Ревность Я никогда не понимала, почему Таня, заслуженно скромного о себе мнения, не годует на Х за то, что он любит еще других Почему? Она же видит, что есть красивее и умнее то, чего она лишена у нее в цене Мой случай усложнен тем, что нечастен Что моя причина, сразу перестав быть моей, оказывается причиной ровно половины мира души Что измена мне показательна Ревность. Я просто уступаю, как душа всегда уступает телу, особенно чужому, от чистейшего презрения, от неслыханной несоизмеримости. В терпении и негодовании растворяется могшая быть боль.
И дальше. Лейтмотив вселенной от слова Пастернака. Да, лейтмотив, верю и вижу, но лейтмотив, клянусь тебе, которого никогда в себе не слышала, думается мужской лейтмотив. Моя жалоба о невозможности стать телом. И в конце этого письма странный совет. Ну, таково странное понимание в самом высоком моменте переписки. Но теперь о переписке 1926 года. Я обещал о ней хоть вкратце рассказать. Это письмо вынуто из переписки 1926 года.
В апреле месяце Пастернак получает поэму конца. Не от Цветаевой. Перепечатанная на машинке без знаков припинания. Пишет Цветаевой восторженное письмо. Парнок начинает читать поэму «Конца» по всем своим знакомым. Кирсанов пишет Фурманову, как Пастернак читал в лете поэму «Конца» и как она всем понравилась, как они в восторге. Парнок пишет, как он читал поэму «Конца в узле» и как она Парнок не нравится, хотя она признает талантливость вещи Он читает, восторгается и пишет Цветаевой восторженный разбор этого, по его мнению, неизменному, самого сильного ее лирического произведения В это же время происходит другое событие. Почти одновременно Пастернак получает письмо от своего отца, в котором сказано, что Рильке, его любимый поэт и величайшая фигура поэзии Европы, читал стихи Пастернака в переводе из Вольской и их отметил.
Что это значило тогда для Пастернака? Это было спасением. Это было событием огромным. Почему? Потому что после мировой войны произошло событие историко-литературное. Та лирическая стихия, которая существовала в молодости Цветаева и Пастернака в неразделенном духовно-европейском мире, с мировой войной перестала существовать. Это не единичный случай. Пушкинисты отмечают такой же спад лирической и исторической ситуации в пору позднего Пушкина по сравнению с ранним Пушкиным.
И этим объясняется то, что Пушкин не печатал свои поздние вещи, то, что он искал уже не лирического самовыражения, и то, что в его творчестве появляются глубокие духовные христианские мотивы, без которых он, зная при этом, конечно, Евангелие наизусть и веря в Бога, обходился в молодость. Лирический поэт теряет точку опоры. Какова сама точка опоры? Я ссылаюсь на Бахтина. Он пишет, что лирический поэт должен чувствовать себя запевалой в хоре.
Если же такой хор даже потенциально не существует, это совсем не обязательно, чтобы прочел и сразу все выучили наизусть. Это дешевка. Но знать, что поймут, чувствовать, что он пишет для среды, которая разносит лирический голос так же, как пространство разносит, преломляет и отражает свет, лирический поэт должен чувствовать это. Иначе лирика становится нескромной и неуместной. Пастернак это ощутил почти сознательно. Есть его письмо 1929 года, где он пишет Сергею Спасскому, что то, что мы считали естественным в молодости, мы теперь делаем, как мы теперь каждый по-своему считаем своим долгом.
То есть написать лирическое стихотворение, вот по-гэтовски, пою как птица, уже нельзя, потому что человек не птица, и человек, который поет на площади пустой ночью, ну он либо пьяный, либо он безумен. Это нельзя делать. Это неудобство, неловкость. А в эпоху войн, революций, героизма и вторжения истории в жизнь каждого человека лирика уступает место эпосу. Вот он становится правомерен. Его ищут и ему сочувствуют. Это подтверждается просто историей человечества. Троянский эпос, Гомеровский эпос, написан раньше, чем появилась Софо и Алкий и в совершенно других исторических условиях.
Начало века, довоенное в России, позволяло Пастернаку теоретизировать, что лирик, поэт не обязан заниматься историей и подготавлять человечество к следующему ее шагу. Что для этого существуют герои, солдаты, и что нечестно писать, не будучи героем, писать об этом. Просто что это бесчестно. Если ты хочешь быть героем, иди на фронт. Вот, что написано в его статье «Черный бокал», напечатанной в 16-м году во втором сборнике Центрифур.
Война не кончилась. Мировая война не кончилась результатом мирным. Она не кончилась наступлением мирного времени. И Рильке в 1922 году пишет свои сильнейшие стихи, не принимая во внимание никакой послевоенной реальности. Это чистая довоенная ситуация. Это вечные книги, но они не имеют никакого отношения к тому, что творилось тогда в мире И написаны они в швейцарском одиночестве, безвыходном В том одиночестве, что Рильке считал, что оно ему стоило жизни Он заболел белокровием и умер в 1926 году А поэты начинают стреляться и вешаться Во всяком случае, те лирические поэты, которые считают, что это и есть их единственная возможность. И это уже чисто физиологический момент.
Итак, спад лирической стихии. Отсутствие среды доступной лирики. Ну а если вас читает олицетворение лирической стихии? Читает и оценивает. Так значит, все в порядке? Ведь его мнение, его суждение, это мнение будущего? Ведь он-то не может ошибаться? Вот что такое письмо Рильке для Пастернака. И он отвечает Рейхе длинным письмом, заклёбывающимся, где он сразу же говорит, что он просит отвечать не ему, а Цветаевой в Париж, что он просит послать Цветаевой книги, вот те две последние книги Рейхе, что он просит пользоваться Цветаевским адресом для ответов ему, Пастернаку.
Ну, здесь, правда, есть еще одна практическая причина Рильке в Швейцарии У нас прерваны дипломатические отношения И письма из Швейцарии в Россию не идут Но он мог бы воспользоваться помощью, скажем, своих родных Которые живут в Германии Кстати, он так, посылает письмо к Рильке И при этом оно идет месяц Они очень... Сначала все читают, что пишет Борис Пастернак Рильке По кругу семейному И только потом пересылают Рильке немедленно отвечает Цветаева. Отвечает, получает ее восторженное письмо и книги, между ними завязывается переписка. Завязывается настолько горячая переписка, что Цветаева начинает отгораживать Пастернака от переписки с Рильке.
Она пишет Рильке в одном из последних писем, что ты мне нужен весь, как вся моя Германия. Я не способна никого ни с кем делить. Опять же, это как общее явление отмечено Ариадной Сергеевной. Была великой собственницей в мире душ и ни с кем своей собственности не делила. Но переписка Пастернака и Цветаевой на этом ограничении прерывается. После того, как Пастернак посылает Цветаевой первую часть лейтенанта Шмидта, получает ее критику поэмы, критику сокрушительную, Начинающуюся с того, что беда в том, что взял Шмидта, а не Каляева Совет Сережи, а не мой Героя без времени, а не времени А теперь давайте вдумаемся вообще, что это значит Каляев, кто террорист?
Сейчас, по современному, самый обыкновенный итальянский, французский, немецкий террорист Человек, стреляющий безоружно, больше ничего, и бросающий бомбу. Никакой другой идейной подавлёки. Другое дело, есть история. Пример ранний. За этим 60-е годы, народная воля, всё это есть. Но как факт героический, да никакой не героический убийство. И Шмидт, который возглавляет восстание, которое обречено на разгром, и он это заранее знает, потому что он возглавляет его в момент, когда начали разоружать суда и пересажали бы революционную команду, это ясно.
Он идет на это, на суде заявляет, что никто не виноват, потому что он командовал флотом, и матросы не могли не выполнить приказ, и идет на смерть за всех. Но есть некоторые детали в освещении лейтенанта Шмидта, которые не безинтересны. Пастернак не стремился героизировать Шмидта. Он хотел написать реальную вещь. Он искал не поднятого на ходу ли героизма и подвига, а такого, как он есть. Он ввел в первую редакцию начало лейтенанта Шмидта письма Шмидта, которые по героизму мелкие. И это возмутило Цветаева до глубины души.
А поэме было предпослано посвящение Цветаевой, в которой пишется о том, как тяжело писать эпос, что это погоня за героем истории. Тогда как поэт, который под звук рогов отту его героя сквозь тьму времен, вынужден проходить мимо лирических деталей каждого дерева, каждого пня, которые взывают к описанию, которые просятся, чтобы их увековечили, чтобы их сделали искусством. Светаева в ответе на это посвящение пишет, что твой олень прекрасен, он естественен А там оленя нет Рога там, рога охотников Нет там олень И вот по двум моментам критики и непонимания Пастернак записал Во-первых, он написал Цветаевой, что просит ее снять посвящение. Хотя в Новом мире из-за того, что посвящение было окростихом Цветаевой, был страшный скандал. Они не прочли окростих. И Полонский написал Пастернаку ругательное письмо, и тот оправдывался и говорил, что ну а что, собственно, почему он должен был извещать редакцию, что это окростих Цветаевой, пусть сами читают.
Так он снимает в книге посвящение Цветаевой и просит ее в письме санкционировать это действие. А после войны Пастернак записал, посвящение в дальнейшем не воспроизводилось и может даже считаться снятым. Лейтенант Шмидт около пятого года был предметом детского и юношеского поклонения Марины Цветаевой. Это вызвало посвящение. Автор, пользуясь материалами того времени для своей поэмы, подходил к ним без романтики, реалистически, видев задачи обеих поэм, 1905 год и Лейтенант Шмидт, картину времени и нравов, хотя бы и в разрезе историко-революционной.
Поэтому, когда документы, наряду с высотой и трагизмом материала, обнаруживали черты ограниченного или политического фразерства, или по-иному смешны, автор переносил их в поэму с целью и умыслом в сознании их самообличающей красноречивости. Снабжать их комментарием ни с какой стороны было невозможно. Но без объяснения некоторая ирония главы 3 письма Адрязгов и в особенности мужского письма №6, по мнению автора совершенно прозрачная, тон интеллигентской хвастливости осталась непонятой большинством и даже людьми такой смысловой восприимчивости, как Цветаева и Маяковский.
Обязательная приподнятость в трактовке героя и героической стихии предполагалась настолько сама собою, что намеренная, умышленная, психологическая и бытовая пошловатость и обыденщина некоторых частей поэмы была оценена как недостаточная их проникновенность, как нехватка пафоса и неудачи. Это расхождение в понимании тона поэмы решило судьбу ее последней редакции. Она была сжата в полтора раза и оставила в неопределенности посвящение, сделав его, может быть, излишним.
В переписке автора с Цветаевой 26-28 годов есть разговор на эту тему. Есть письма, в которых Цветаева выражает мысль, что писать Шмидта было напрасным усилием, потому что все равно опять скажут, что вот, мол, интеллигент возвеличил интеллигента, и ничего этим не будет доказано. Очевидно, уже тогда Марина Цветаева понимала половину того, что нам приходится делать, как попытку самообеления или реабилитации. Нас вечно без вины виноваты. Знак ее проницательной трезвости в такие еще сравнительно ранние годы нашего двадцатилетия. И из такого далека.
Вот какая запись касается отношения к лейтенанту Шмидту. 30 декабря 1926 года Рильке умер. Светлана сразу написала об этом Пастернаку, причем в ее письме смерть Рильке трактуется, конечно, как высокое и страшное горе, но и как знак возобновления переписки, зов к Пастернаку, чтобы он теперь к ней приехал и, скорее всего, в Лондон. И что, собственно, смерть Рильке сразу снимает вот это состояние прекращения переписки, и все начинается заново.
Прочту цитату. 27 января 1927 года. Я тебя никогда не звала. Кстати, я забыл сказать, что вот этот рывок Пастернака к Цветаеву в 1925 году она и отвела. Она просто написала ему, чтобы он не приезжал. Объяснялось это тем, что после рождения Мура опять отношения с Сергеем Яковлевичем окрепли. Они вместе поехали во Францию, жили в Анде, и ей хотелось это укреплять, а не разрушать. И поэтому то, что Пастернак ей сказал, что год он посвятит подготовке, а потом они поедут к Крильке, она утвердила своим письмом. Иначе бы он таки сорвался и поехал. Есть тому точные свидетельства. Он ждал телеграмму, чтобы выехать.
1 января 1927 года так пишется Я тебя никогда не звала, теперь время Видишь, Борис, втроем в живых в Третьей Рильке Все равно бы ничего не вышло Я знаю себя Я бы не могла не целовать его рук Не могла бы целовать их даже при тебе Почти что при тебе даже Я бы рвалась и разрывалась Борис, потому что все-таки этот свет, Борис Борис, Борис, как я знаю тот По снам, по воздуху снов, по разгроможденности, по насущности снов. Как я не знаю этого, как не люблю этого, как обижена на это. Тот свет. Ты только пойми, свет, освещение. На тем свету, на тем свету будет, будет и народ.
И просит ехать вон. Я не знал о его смерти. Но что тут говорить? Я заболел этой вестью. Я точно оборвался и повис где-то. Жизнь поехала мимо. Несколько дней мы друг друга не слышали и не понимали. Кстати, ударил жестокий, почти абстрактный, хаотический мороз. По всей ли грубости представляешь ты себе, как мы с тобой осиротели? Нет, кажется, нет, не надо. Полный залп беспомощности снижает человек. У меня же все как-то обесцелилось.
Теперь давай жить долго, оскорбленно долго. Это мой и твой долг. Ответ Цветаевой на это письмо. О том, что смерть его предсказала в стихах, что видела мертвого Рильке, не узнав еще о его смерти. Выводы. Если есть возможность такого спокойного, бесстрашного, естественного, внетленного чувства к мертвому, значит оно есть, значит оно-то и будет там. В чем страх? Испугаться? Я не испугался. Если есть возможность такого спокойного, бесстрашного, естественного, внедленного чувства к мертвому, значит оно есть, значит оно-то и будет там. В чем страх? Испугаться? Я не испугалась, а в первый раз за всю жизнь чисто обрадовалась мертвому.
Грубость сиротства на фоне чего? Нежности, сыновства, отцовства Первое совпадение лучшего для меня и лучшего на земле Разве не естественно, что ушло? За что ты принимаешь жизнь? Для тебя его смерть не в порядке вещей А для меня его жизнь не в порядке В порядке ином, иной порядок И дальше посмертное письмо К рильке немецкая и стихотворение новогоднее, своеобразный реквием по рильке. Пастернак начинает писать большую прозаическую вещь, посвященную памяти рильки.
Это, оказывается, отчет о его пастернаковской жизни на земле, о его выполнении долга художника. Какого долга? А того долга, о котором писал Пушкин в пророке. Того долга, который не зависит от человека. Так же, как не зависит от человека решимость прожить свою жизнь достойно. Потому что мы, нас не спрашивали, когда мы родились на свет, и мы не имеем права распоряжаться этим. Вот о чем идет здесь речь. Чувствовал гораздо выше, причем он чувствовал любого человека не в видимости, а в том, что делается.
Он всегда писал и говорил, что сделанное человеком выше его. Но это уже тема того, что Пастернак назвал своим вторым рождением. Вот эта тема того, что делается, когда кончается искусство и дышит почва и судьба. Я об этом начинаю сейчас рассказывать, но остановлюсь попутно на том, что вот эта вот стена хвалы, циклопическая кладка состояла из фактических поступков и не только из хвалы я уже говорил, как Пастернак читал по ему концам он читал Цветаеву, посылал ее вещи, рассказывал о ней всем и вся он раньше читал стихи Цветаевой, чем свои И стремился поддержать все время жаловавшуюся и справедливо на свою судьбу Цветаю, поддержать ее и сделать ей достойную и радостную жизнь.
Кому есть свидетельства? Например, надпись 27-го на двух книгах. Книга подарена Гофеншоферу, это не важно. Милый читатель, лучший поэт нашего поколения Марина Цветаева. Не всякая роль в эмиграции добровольна, как не всякая и у нас. 27-й год начался с того, что Пастернак послал Цветаевой вторую часть лейтенанта Шмидта. И письма, которых мы не знаем, посвящены их обоюдной литературной деятельности. Но в середине года происходит событие, которое достаточно представлено в виде материала, в виде писем.
Это поездка Анастасии Ивановны Цветаевой в Соренто к Горькому и в Париж к Марине и переписка Пастернака с Горьким. Она частично опубликована в 70-м томе «Лит. Наследство», и она по отношению Пастернака к Цветаевой примечательна. Пастернак был в странных отношениях с Горьким. Он все время считал, что его преследуют несчастные случайности. Стоило ему обратиться к Горькому с чем-нибудь глубоким, как Горький отвечал немножко не в попад.
Пастернак начинал объясняться. Это началось с того, что Пастернак не знал, что Горький правил его первый перевод. И с его правкой этот перевод пошел в журнале «Современник». А Пастернак обиделся, что кто-то вот взял да и поправил. Об этом есть переписка. Вот эта вот неловкость преследовала Пастернака. И когда Горький написал Пастернаку о том, что получил 905-й год с надписью Алексея Максимовича Горькому величайшему выражению и оправданию эпохи с почтительной и глубокой любовью, и остановился не на 905-м годе, а на детстве Люверс.
А в детстве Люверс Горький был заинтересован, потому что его перевела жена Горького, Мария Игнатьевна Будберг, и Горький написал к нему предисловие и отправил в Америку для того, чтобы напечатали. Издание не состоялось. И он Пастернаку пишет о детстве Люверса, а не о пятом годе. А Пастернак не понимает, потому что он о переводе ничего не знает. И он пишет Горькому, что вот он жалеет, что Горький не обратил внимания на пятый год, потому что пятый год историко-революционного речи Пастернак писал с учетом Горького как выражение революционной эпохи.
Горький отвечает ему на это письмо великолепным и восторженным разбором пятого года Но между этим приезжает Анастасия Ивановна и рассказывает о Горьком, что он на пятый год особенного внимания не обратил И вообще рассказывает о Горьком, как она Горькому жаловалась, что Пастернак бедствует А Пастернак в это время уже не бедствует. И, значит, Пастернак тут же, встретив Анастасию Ивановну, пишет Горькому, что приехали Зубакина и Анастасия Ивановна, вот рассказали, так вы, Алексей Максимович, не считайте, что я нищий, я сейчас ничего, не помогайте мне денежным.
А вот я так, про пятый год, значит, я угадал. Гойке страшно сердится на Цветаеву Анастасии Зубакина и пишет Пастернаку, да, вот что, в этом письме про приезд Зубакина и Анастасии Ивановны Пастернак пишет так. И, значит, в том узле лиц и фактов, которого вы с таким великодушием этим летом коснулись, важно и близко мне огромное дарование Марины Цветаевой и ее несчастная, непосильно запутанная судьба. Существенная и в отдельности Анастасия Ивановна во многом родная сестра ей.
Вот и все, поскольку может быть речь обо мне. Может быть не сумевшего выровнять свой дар по судьбе или вернее обратно судьбу по дару. Вот качество этой формулы нельзя переоценить. Попутно Анастасия Ивановна рассказывает Пастернаку, что Горький собрался денежно помочь Марине Ивановне Цветаеву. Но так как напрямую это трудно сделать, потому что Горький испортит Цветаева эмигрантскую карьеру уже до конца, в частности, то этот план будет иной.
Горький пошлет что-то Пастернаку, а Пастернак от себя пошлет это Цветаеву. Пастернак тут же через своего отца посылает Цветаевой сумму эквивалентную нашим 100 рублям. Тогда у нас были червонцы, их посылать можно было. Значит, Цветаева это получает и благодарит Леонидовича Пастернака. ну там у них свои семейные счеты так что в общем это все очень хорошо и правильно а Горький в ответ вот на это письмо пишет что он возмущен Анастасии Ивановны Зубакиной и попутно говорит что Цветаева и Андрей Белый не владеют словом а слово владеет ими что они на поводу у слова что оно их затягивает куда хочет, и что он этой поэзией, он понимает, что они талантливы, но этого он не понимает.
И при этом он приводит как примеры безграмотности цитаты из поэмы «Конца», в частности, орфографическая ошибка еще в придаче. Он не понял слова «перлюсь» и заменил его словом «перюсь», то есть «таращу глаза». Но Пастернак отвечает истерическим письмом, многостраничным и страшным, где он вспоминает всю свою историю отношений с Горьким, что всегда что-нибудь мешало и выворачивало это все наизнанку. что сейчас вот то что Горький все время пишет о Зубакине как о его знакомом это вообще не имеет к делу никакого отношения потому что он Зубакина не любит но раз уж Горький его ругает так он вынужден его защищать потому что Горький уже вообще сравнивает Зубакина черт знает с чем а уж Анастасию Ивановну бедную зря он туда Она Горького очень любит и боготворит вообще. Почему бы ему так ей платить? А что до Анастасии, что до Марины Цветаевой, то тут он пишет, что он никогда не отдаст Андрея Белого и Марину Цветаеву на позор Горькому так же, как он никому не отдаст Горького в тех же обстоятельствах.
И что он просит ни в коем случае не помогать денежно Марине Цветаевой, поскольку он, Пастернак, уже сделал это и сделает и в дальнейшем. Гульки отвечает Пастернаку письмом, что он просит прекратить переписку, что он не понимает этого истерического тона и что Пастернак не должен был ему писать так о Марине Цветаевой. Ну, Пастернак, слава богу, не останавливается, пишет Горькому дальше и извиняется. И вообще отношения на этом не кончаются, хотя их характер вот такой вот постоянного перекачивания из понимания и поддержки в непонимание и неподдержку сохраняется до последнего письма Пастернака Горькому, а это уже где-нибудь в 1933 году.
Потом они просто встречались с Алексеем Максимовичем, и отношение Пастернака к Горькому, и оценка Горького – это особая статья. О чем же идет, собственно, речь? Что значит, что бы я ни писал, я все делаю для того, чтобы помочь этому человеку? О чем речь? Ну, есть прямые обращенные к Цветаевой стихи. Историко-революционные поэмы «Пятый год» и «Лейтенант Шмидт», как я уже сказал, писались, имея в виду Цветаеву. Но главное, конечно, не в этом. Главное в Спекторском. Вот об этом я никогда не рассказывал, а здесь я этого коснусь.
Спикторский поначалу писался в 1925 году аллюзией к Марине Ивановне Цветаевой. Вероятно, имелась в виду жена Сергея Буданцева, поэтесса Вера Ильина, с которой Пастернак и с Буданцевым тоже тогда дружил, разговаривал, и они оба пользовались его сочувствием. Спекторский начинался без вступления, где говорится о Марии Ильиной и о ее слове. В последних главах Спекторского появляется разговор по Цветаевой и эмиграции. В последних главах первой редакции Спекторского.
Как звучит эта тема? Значит, речь идет о том, что Москва голодные годы разбирают сыромятниковские склады около Курской дороги, потому что конфискуется имущество иммигрантов. Работу эту делают доверенные люди. Союз писателей. ВСП. Не ССП, а ВСП. Ну, просто, ну, общественная работа. Все правильно. Которые там названы сверхштатными ликургами. Спекторский обомлел яхну. В зрачках уставших от чужих перин блеснуло что-то яркое, как яхон. Он увидал Марин лабиринт.
А ну-ка быстро, молвил он коллега, вот список, жайте по инвентарю. А я, а я неравнодушен к снегу. Пробегаюсь чуть-чуть и покурю. Стояла тишь, и если б веткой хрустнуть, Дворовый воздух бросился б в голод. Как эскимос, нависший тучей сплюснут, Был небосклон холодный низ колод, А за углом, смыкая круг лиловый и вымораживая рубежи, носился террор в лодке китолова и разливал по жилам рыбий жир. Он думал, где она сейчас, сегодня, а сумрак вторил, шел к чулке и портвейн, счастливее моей воли и свободней, или порабощенней и мертвей.
Со склада доносилось. Дальше, дальше, в расхожий фонд, под опись, в фонд, в подвал. Он думал. Нет, о будь я и гадальщик, я б ни за что к разгадке не взывал. Не надо трогать этого. Не правда? Как хорошо! Ты впущен на прием к случайности, ты будущим подавлен и подвору гуляешь с ним вдвоем, неведомо. Вот оно без спички в любых потемках, видное лицо, единственное имя в перекличке, носимое невыбывшим жильцом. Возвеживала, ночь играла в прятки с амбаром, взгляды отливали льдом.
Там оказались ваши две тетрадки и снимок ваш. Попал в чужой альбом. О чем идет речь? Речь идет о том же, о чем я вам прочел в надписи. Не всякая роль в миграции добровольна, как, впрочем, и здесь. В чем разница? А разница, конечно, в том, что здесь ты лицом к лицу с неведомым Не имеешь дела с ним непосредственно А что это такое? О чем идет речь? Ну, а речь идет об очень простой вещи Речь идет о смертельном риске и о том, что без этого тоже не житье Чем это подтверждается?
А это подтверждается окростихом Марине Ивановне Цветаевой Который написан в двадцать восьмом году Мгновенный снег, когда булыжник узрен Апрельский снег, оплошливый снежок Резвись и тай, земля как пончик в пудре И рой огней, как лакомки ожог Несись с небес, лишай деревья весу Ерош березы, швабрами шурша Ценители не смыслят ни бельмеса Враги уйдут, не взявши ни шуша Ежеминутно можно глупость ляпнуть Тогда прощай, ахулка и хвала А ты, а ты, бессмертная внезапность Еще какого выхода ждала Ведь вот и в этом диком снеге летом Опять поэта оторопи стать И не всего ли подлиннее в этом Как знать Это о кростях Марине Ивановне Цветаевой О чем здесь говорится?
Да говорится о том, о чем Пастернак многократно говорил Маяковскому. А зачем на себя накладывать руки, на это и найдутся и кроме нас. Так вот, это опять-таки решение вот той темы, что мы не вправе распоряжаться своей жизнью и не должны бояться ничем. Самоубийство совершается из боязни жизни. Других причин ему нет. Тогда же написано, и тогда же просто за этим акростиком издано стихотворение Марины Цветаевой. Я его прочту как удивительного стихотворного разговора.
Того, как долго иногда ответ ждет своего воплощения, и как он все-таки становится ответом. Я читаю в редакции более поздней. Это стихотворение в редакции 1933 года. В 1928 году оно выглядело несколько длиннее. Ты вправе, вывернув карман, сказать Ищите, ройте, шарьте Мне все равно, чем сыр туман Любая быль, как утро в марте Деревья в мягких армиках Стоят в грунту из гумигута Хотя ветвям наверняка не в моготу Среди закуток Роса бросает ветки в дрожь Струясь, как шерсть на милиносе Роса бежит, тряся, как ёж Сухой копною переносит Мне всё равно, чей разговор Ловлю, плывущий неоткуда Любая быль, как вешний двор Когда он дымкою окутан Мне всё равно, какой фасон Суждён при мне покрою платье Любую быль сметут, как сон, поэта в ней законопатив, клубясь во много рукавов, он двинется, подобно дыму, из дыр эпохи роковой, в иной тупик непроходимый.
Он вырвется, курясь из прорв, судеб расплющенных в лепеху. И внуки скажут, как протор. Горит такого-то эпоха. Ну, такого-то это святая его эпоха. Это, так сказать, явно обмолвка намеренная. Итак, о чем разговор? Разговор о том, чтобы она не обращала внимания на то, что делается вокруг нее, и жила бы как человек полноправный, чтобы не было обид и болей, которые ведут к самоубийству, будем так говорить, я от Маяковского, и незачем множить.
Сказать, в 1928 году Горький писал Пастернаку в припроводительном письме, пересылая Пастернаку письмо Асееву, который тот послал Горькому, а Асеев уже уехал, Что до Цветаевой, то, конечно, хорошо бы вернуть ее в Россию, но это вряд ли возможно. Я должен сказать, что в 1928 году, вероятно, мысль о том, что Цветаевой надо возвращаться, была близка по Стернаку. Но в двадцать восьмом году. Дальнейшее нельзя воспринимать как прямое продолжение вот этого времени.
И так я обещал прочесть Цветаевское стихотворение. Знающий, что мой, как госпиталь или казарма, Мне все равно, каких среди Лиц ощетиниваться пленным львом, Из какой людской среды быть вытеснены Непременно в себя, в единоличье чувств Камчатским медведем без льдины, Где не ужиться и не тщусь, Где унижаться мне едино, Не обольщусь языком родным Его призывом млечным. Мне безразлично, на каком Непонимаемой быть встречной, Читателем, газетных тон глотателем, доильцем сплетен, двадцатого столетия он, а я до всякого столетия.
Остолбенявши, как бревно, оставшиеся от аллей Мне все равны, мне все равно И, может быть, всего равнее, роднее бывшее всего Все признаки с меня, все меты, все даты, как рукой сняло Но душа, родившаяся где-то, так край меня не уберег мой, что и самый зоркий сыщик вдоль всей души, Всей поперек Родимого пятна не сыщет Всяк дом мне чуж Всяк храм мне пуст И все равно И все едино Но если по дороге Куст встает Особенно рябина Ну, это одни из из сильнейших цветаевских стихов, о чем они говорят?
Они говорят, что несмотря на все то, что пишется, и вообще ни на что не смотря, и при всех резонах, а если на дороге кушать. Так, есть нерациональные соображения, и отговаривать ее бесполезно. Вот примерно о чем это стихотворение, хотя в нем много больше, чем та схема, которая мне сейчас понадобится. Заметим, что одновременно Цветаева пишет Челюскинцев. «Сегодня да здравствует Советский Союз! За вас каждым мускулом держусь и горжусь! Челюскинцы русские!»
Итак, решение Цветаевой ехать в Советский Союз созревает, а отношение к Пастернаку меняется. Отношение к Пастернаку у Цветаевой меняется в связи с тем, что в 1931 году Пастернак оставил свою прежнюю семью, которая в то время была за границей, и женился на Зинаиде Николаевне Нейгаус, которая стала его второй и до самой смерти женой-вдовой. Хозяйка его дома и его опоры в жизни и в быту имеются в виду жизнь просто так, как она есть, повседневная жизнь.
Зинаида Николаевна, кстати, знала его стихи наизусть и составляла одну из книжек его избранных, а потом мы накануне ее смерти составляли и его сборник посмертный, 66-го года. Но лирическим человеком она не была Особенно после того, как в 1946 году у нее умер горячо любимый сын И она, как сама говорила, на этом сгорела И не смогла быть Пастернаку по-прежнему близким человеком Потому что душа ее ушла в страдания ее Ребенка, который 5 лет во время войны по разным больницам умирал от костного туберкулеза В 1931 году Цветаева написала Тесковой Весна моя начинается грустно Неожиданно в гостях узнала от приезжего из Москвы, что Борис Пастерняк разошелся с женой, потому что любит другую, а другая замужем и так далее Боюсь за Бориса. В России морно поэтов. За 10 лет целый список. Катастрофа неизбежна. Во-первых, муж. Во-вторых, у Бориса жена и сын. В-третьих, красиво. Борис будет ревновать. В-четвертых и в-главных, Борис на счастливую любовь не способен. Для него любить значит мучиться.
Летом 26-го года, прочтя где-то мою поэму конца, Борис безумно рванулся ко мне. Хотел приехать, я отвела. Не хотела всеобщей катастрофы. Годы жила мечтой, что увижусь. Теперь пусто. Мне некому в России. Жена, сын, чту. Но новая любовь отстраняюсь. — Поймите меня правильно, дорогая Анна Антоновна, не ревность, но раз без меня обошлось. У меня к Борису было такое чувство, что буду умирать, его позову, потому что чувствовал его, несмотря на семью, совершенно одиноким.
Мои. Теперь мое место замещено. Только женщина ведь может предпочесть брата любви. Для мужчины в те часы, когда любят, любовь все. Борис любит ту, совершенно так же, как в двадцать шестом году заочно меня. Я Борису написала. Если бы это случилось пять лет назад, но у меня своя пятилетка. Острые боли не чувствую, пустота. Среди последних писем Цветаевой 1931 года есть письма, которые частично описаны до их пропажи Вальгой Николаевной Сетницкой. Она их как раз возила к Рученку тогда.
И там тот же мотив окончательного разрыва. Он формулируется так. На страшном суде будешь отвечать не за меня. Я с тобой в этой жизни не осуществляюсь. Вы, как знатоки Цветаевского творчества, знаете, что Цветаева всегда писала, что отжитые ею отношения она сжигает, и что это не утонувшие китежи, а сгоревшие безгласные геркуланумы. И Пастернак не составлял исключения. Точнее, он составлял исключения. Потому что он оставался для Цветаевой советчиком, помощником и человеком, которому она доверяла.
Но в это время появляются ее письма и к Косееву, и к Вильяму Вильмонту, которые тоже пастернаком были сделаны, ее советчиками. Он их ввел в ее обращение. Такие были и еще. Душевная близость Цветаевой была разорвана. Следующий момент, на котором я остановлюсь, это их свидание уже после разорванной душевной близости. Это свидание 1935 года. Это конгресс в защиту культуры. Конгресс начался 21 июня. Фастернак не хотел ехать на конгресс, потому что он был болен.
Болезнь эта была нервная. К таким болезням сейчас относятся с полным доверием. Цветаева к ним с доверием не относилась. Раз не в сумасшедшем доме, значит, изволь держать себя прямо. Так, во всяком случае, написано у Ариадны Сергеевны. А Пастернак не спал полгода, не мог работать. И когда его включили в число советской делегации на конгресс, а делегация была очень большая, Панфеоров, Тихонов, Всеволод Иванов, Алексей Толстой, Оренбург, Анна Караваева, Киршон, Кольцов, Никитенко, Колос, Тычин, Аллахутин, Бабель и Пастернак.
Бабель тоже не хотел ехать, но не ясно в чем было дело. А Пастерлок отказался. И тогда к нему в братовщину, где он жил на дачу, приехала машина, вышли два человека и сказали, что его вызывают в город. Они с Геннадием Николаевым простились. Правда, там было объяснение, что есть приказ его взять и послать на конгресс. Он вернулся вечером с двумя чемоданами, запасом белья и вечером должен был заехать за костюмом и пальто, которые шились за сутки.
После чего должен был сесть в поезд Деньги были сданы сопровождающему Ехали, значит, Бабель, сопровождающий Пастернак В Берлине была пересадка длительная Пастернак видел там свою сестру Родители были в Мюнхене, он не смог с ними увидеться И вечером он был погружен в поезд Берлин-Париж В Берлине он, главным образом, спал. Все, что там происходило, аккуратно описано его сестой. И, кстати, с родителями он говорил оттуда по телефону. С Мюнхеном из посольства.
потом значит он приехал в Париж приехал к Эренбургу дальше по рассказу Эренбурга отдал Эренбургу тетрадку с подготовленным своим докладом на французском Эренбург эту тетрадку при нем тут же порвал клочки сказал что нечего что у него несовершенный несовременный французский язык и такой длинный текст читать на конгрессе смысла не имеет Что надо экспромтом сказать несколько фраз поэтических, и даже набросал что-то на Пастернак, этот набросок Эренбурговский забыл.
И когда он вышел на эстраду, он начал чего-то говорить Его толкнули, он сказал еще несколько фраз Мольро перевел это по-французски И прочел стихи Пастернака, как олицетворение поэзии Пастернак вошел во время доклада Тихонова Тихонов вынужден был прервать свой доклад, потому что разразилась овация А потом его продолжил, но продолжил не обиженно, а сказавши, что да, это величайший поэт Европы. В общем, после перевода Мальро французы понесли Пастернака на руках.
То же, что сказал Пастернак и перевел Мальро, редактировали Тихонов и Цветаева, сидевшие в зале. И в таком отредактированном великими поэтами виде этот текст и был напечатан в отчете Конгресса. Я к тому, что этот текст о том, что поэзия – это превыше всех альп стоящая вершина, которая всегда валяется в траве, и надо только нагнуться, чтобы ее подобрать, и поэтому чем больше будет счастья на земле, тем легче будет быть поэтом, это цитировалось многократно как великолепный пастернаковский текст, а его как пастернаковский текст все-таки следует ставить под некоторое сомнение.
Во всяком случае, налет романтизма переводчиков и вот этой обработки на нем есть. Пастернак, в общем, выражался проще. И содержательнее, я бы сказал. Итак, 25-го Пастернак появляется на конгрессе, на заключительном заседании 26-го выступает, знакомит советскую делегацию с Цветаевой, видится с Цветаевой. Цветаева и вообще делегация живет в Париже до 4 июля. Цветаева рассматривает их свидание как не встречу, о чем пишет Тесковой и о чем пишет Ариадна Сергеевна, что Пастернак был занят Зинаидой Николаевной.
Цветаева считала себя лишней, помогала Пастернаку выбирать для Зинаиды Николаевны платье. Причем он был занят Зинаидой Николаевной, но очень странная подробность. Он сказал Ариадне Сергеевне, что нужно купить красное платье, а когда они купили, так он вспомнил, что Зинаида Николаевна ему говорила, что только не красное. И это не пример пастернаковской рассеянности и плохой памяти. Отнюдь. Это просто вопрос о том, чем был все-таки занят пастернак.
Так вот, больной Пастернак не реагирует на Цветаева так, как ей бы хотелось. Это вот точно, так оно и есть. Но тем не менее, они ездят в Версаль, в Фонтенебло, они разговаривают, и вот не встреча, а есть суммарный вывод Цветаевой, а не мгновение и результат, так сказать, сценический. Это результат обработки. Вот несколько дополнительных фактов. Я сказал, что до 4 июля делегация была в Лондоне, а 6 июля Цветаева пишет Тихонову.
Милый Тихонов, мне страшно, жаль, что не удалось с вами проститься. У меня от нашей короткой встречи осталось чудное чувство. Я уже писала Борису. Вы сам тот мост из тех, что сейчас так много строят. Видите, начав с иносказательного моста, кончива достоверным и рада, как всему, что само. С вами свидимся. От Бориса у меня смутное чувство. Он для меня труден тем, что все, что для меня право, для него его Борисин порог. Болезнь. Как мне тогда. Вас, впрочем, не было. Тогда и слез не было бы. На слезы. Почему ты плачешь? Я не плачу, это глаза плачут.
Дальше Пастернак. «Если я сейчас не плачу, то потому что решил всячески удерживаться от истерии и неврастении. Я так удивилась, что тут же перестала плакать». И опять Пастернадо, ты полюбишь колхозы, в ответ на слезы мне колхозы, в ответ на чувства мне Челюскин, словом Борис в мужественной роли Базарова, А я тех старичков кладбищенских. А плакала я потому, что Борис, лучший лирический поэт нашего времени, на моих глазах предавал лирику, называя всего себя и все в себе болезнью.
Пусть высокой Но он и этого не сказал Не сказал так же, что эта болезнь ему дороже здоровья И вообще дороже, реже и дороже ради Это ведь мое единственное убеждение, убежденность Ну вот, рада буду, если напишете Но если не захочется или не сможете, тоже пойму Марина Цветаева О чем речь? Уместно ли песню звать садом, усвоенной с трудом, землей бросавшейся от книг на пике и на штык? Благими намерениями вымощен взгляд, вымощен ад, установился взгляд, что если вымостить ими стихи, простятся все грехи.
Все это режет слух тишины, вернувшейся с войны, а как натянут этот слух, узнали в дни разрух. И так Пастернаку стыдно быть лириком в эпическую эпоху всеобщего исторического страдания. А Цветаева считает это правым. Но одно дело считать, а другое рассчитывать и мочь. Значит, и перед тем, что Цветаева пишет, что она вправе вернуться в Россию как лирик, и пишет это Тихонову здесь, Маяковский в 30-м году написал «Но я себя смирял, становясь на горло собственной песней».
Так что же, на что расчет? На народ, на аудиторию? И Борис Пастернак, который не подтверждает этого расчета и пишет, то есть и говорит ей, ну вот значит будешь писать о колхозах. Вот что он ей сказал. И она, которая понимает, она же уже написала о Челюскинце. Но при этом у Пастернака абсолютно нет не только что уверенности, а полное сомнение, что она сможет сделать то, что не смог сделать Маяковский. И когда говорят, когда трактуют фразу Пастернака, что он в Париже не знал, что Цветаева хотела ехать в Россию и спрашивала его мнение, и он не знал, что ей посоветовать, и говорят, что Пастернак ввел Цветаеву в заблуждение, и посоветует ей не ехать, и она в нее не поехала, то это бред.
Он говорил, что он ей не советует. Он не знал, что посоветовать. Он не советовал ехать. А сказать ей, что с ней будет? Ну, такие вещи Пастернак на себя не брал. Он был человеком реальным и на земле уместным. И 30-35 год, это все-таки 35 год, и мало ли что будет. Куприн приехал, и ничего. Так развалено не развалено. Ну приехал, ну был Куприн, ну спокойно себя жил, ну всё в порядке. Я не о том. Я о том, что предугадывать и пророчествовать бред. Так что всё очень просто, всё ясно.
Теперь, вот 1935 год, это еще в придачу окончательный разрыв. И окончательный разрыв потому, что Цветаева тогда же написала Пастернаку, тогда же, когда и Тихонов, написала Пастернаку все, что она хотела ему после Парижа написать. Это письмо не сохранилось. Оно восстанавливается по Пастернаковскому ответу. Она писала ему об абсолютах, о том, что существуют абсолютные вещи, что ни перед чем нельзя ни сгиваться, ни склоняться, ни бояться.
Что она не понимает, как мужчина может вообще чего-то бояться, чем-то болеть. Пастернак ответил очень поздно. Цитирует это письмо Ариадна Сергеевна Эфрон. И цитирует с некоторой обмолвкой. Она говорит там, вот из тех непонятных, она говорит, что Цветаева не удовлетворил, так сказать, вот не эмоциональный, депрессивный тон этого письма. А речь не об этом. Речь не о Тоне. В письме пишется, он сообщает, Цветаева не знала, что он проехал мимо родителей.
Кустырнак ей пишет, что болезнь у него настолько серьезна, что это означает, что не видав своих стариков 12 лет, я проехал, не повидав их. Что вернувшись, я отказался поехать к Горькому, у которого гостили Ролан с Марией Кудашевой, несмотря на их настояние. За ним трижды посылали машину. Что имея твои оттиски, я не читал их. Летом мне переслали твое письмо Помнишь ли ты свою фразу про абсолюты? В ней все преувеличено А состояние мое, которому ты была свидетельницей, преуменьшено Но такое непонимание, оно естественно Я встретил и со старыми родителями Они моим неприездом потрясены и перестали писать Ну, допустим, а вдруг я поправлюсь и все вернется? И мне опять захочется глядеть вперед. И кого же я там по силе и подлинности того, например, что было в Рильке, вместо тебя увижу? Скажи, а не навязываюсь ли я тебе после твоего летнего письма?
Ответ Цветаевой опубликован в отрывках Ариадны Сергеевны в «Новом мире» в четвертом номере за 1969 год. Это будет одно мое наблюдение. Все близкие мне, их было мало, оказывались бесконечно мягче меня. Даже Рильке мне написал. Ты права, но ты сурова. Это меня огорчало, потому что иной я быть не могла. Теперь, подводя итоги, вижу, моя мнимая жестокость была только форма, контур сути, необходимая граница самозащиты. От вашей мягкости, Рильке, Марсель Пруст и Борис Пастернак, ибо вы в последнюю минуту отводили руку и оставляли меня, давно вывавшую из семьи людей, один на один с моей человечностью.
Между вами не человеками, я была только человек. Я знаю, что ваш род выше и мой черед. Борис, руку на сердце сказать, он не вы, это я пролетаю. Ривки умер, не позвав ни жены, ни дочери. И так далее. — Твоя мать, если тебя прости, та самая мать из средневекового стихотворения. Помнишь, он бежал, сердце матери упало из его рук, ну и пропела ему песенку «Мой мальчик, больно ли тебе?» Ну живи, будь здоров, меньше думай о себе. Али и Сережа я передам, они тебя вспоминают с большой нежностью и желают, как и я, здоровья, писания, покоя. Увидишь Тихонова, поклонись.
Алина Сергеевна называет это письмо блестящим и пистолярным автопортретом Марины Ивановны Цветовиной. Я с ней вполне согласен. Я должен перейти. Кстати, тут одна деталь. Так как здесь замешаны отношения Пастернака с его родителями, то он не мог к ним заехать. Его из Парижа взял Щербаков и повез в Лондон. И он с ним просто в одной каюте ехал. И до Ленинграда он его довез, не отпуская от себя. Так что ехать через Германию он просто не мог.
Везли его на последний день к Конгрессу. Так что опоздать он тоже не мог. Но он взял это на себя Потому что понятно, что он мог сделать что-то сверхчеловеческое Он мог сказать, что Щербакова, что он покончит с собой, скажем, допустим Если его не пустят к родителям Вы пустили бы Наверняка бы пустили Но он этого скандала не делал И он его не делал по многим причинам О которых догадываться можно, но о которых мы не судья Одна из них, в частности, была такая, которую он написал Цветовичу.
Он не хотел, чтобы его родители видели в том состоянии, в котором он был. Он их берет. Они очень огорчились. Правда, это не писание продолжалось до первого его письма. Просто он вот так написал, он преувеличил ситуацию с родителями. Но, конечно, была обида. Конечно, была. Но причины были. И пастернаковское желание взять все на себя это не единственный пример. Дальше мы к такому примеру и перейдем. Теперь, если я не... Ну, я уже превысил все времена и возможности. Вы не умерли еще?
А, нет, я кончу все-таки до девяти. Да. Значит, дальше я перехожу к последним годам жизни Марины Ивановны. Значит, что до желания приехать, то оно у Марины Ивановны было, Но в связи с событиями у нас в 1936-1937 году оно, конечно, поуменьшилось. И Цветаева уже не рвалась в Россию, однако тут вмешалась уже судьба. Во-первых, это было романтическое желание Ариадны Сергеевны вернуться. А во-вторых, и Ариадна Сергеевна, и Сергей Яковлевич уже были в просоветской организации, они уже шли тем путем, который их должен был привезти в Советский Союз.
Итак, в 1937 году Ариадна Сергеевна уезжает в Россию, а Сергей Яковлевич бежит через Испанию в Россию. Да, после нее. Они здесь оказываются в Болшеве, пишут Цветаевой письма, зовут ее, она к ним выезжает, причем пишет тесковое письмо, выдвигая три причины. Первую причину, что она верна Сергею Яковлевичу и едет к мужу, ну, как собака пойду за ним, вот надо это выполнить до конца. Это хочу дать сыну родину. И третье, еду к самому близкому мне человеку, к сестре.
Вот последнее трагично, потому что ей об аресте сестры никто не сообщил. Она этого не знала. Итак, 18 июня Цветаева приезжает в Булшево. 39-го года. Пастернак не встречает ее и даже по всей вероятности не знает о ее приезде. То есть у меня нет оснований считать, что он о ее приезде знает. 27 августа 1939 года арест Ариадны Сергеевны. 5 сентября Сергей Яковлевич. Октября. 5 октября. Что же все-таки... Какие были сильные изменения в это время?
А сильные изменения были. Дело в том, что в августе 1939 года имел место пакт Риббентроп-Маутер. И профранцузские, и происпанские, и всякие такие вещи. Не стали какой бы то ни было политической задачей. С момента, когда Цветаеву должна была она приехать и к моменту, когда она приехала, сильно изменилась ситуация. Может быть, мы с Цветами встретили на вокзале, не ясно. Вот Купринак встречали с Цветами пораньше маленечко. Я к тому, что большие политические задачи, они конечно решаются, мы знаем, что этот пакт позволил нам подготовиться к войне, но на Цветаеву ее судьбу он обрушился к Остолонью.
К тому же еще ее ичурадцы стали сразу, и первые месяцы она чувствовала себя вне общества, изгоем был. Ее боялись. И вот преодолеть это ей помог Пастернак. Это известно. Он просто начал ее из Болшева возить в разные дома В Москву К нам он ее привел Своим знакомым Он ее знаком Он говорил о ней с Тарасенковым Тарасенков записал в своих воспоминаниях этот разговор Да, он говорил о том, что Цветаева вынуждена быть инкогнито Потому что она в опасности Чуть позже это инкогнито удалось как-то преодолеть.
Пастернак познакомил ее с Фадеевым. По воспоминаниям это произошло так. Цветаева была в Переделкине, на даче у Пастернака. А он пошел к Фадееву и попросил ее принять. Фадеев сказал, что он принять ее не может. А через полтора часа пришел к Пастернаку на дачу, сам в гости. И таким образом случайно познакомился с Цветаевым. Ей начали давать переводы. Пастернак ввел ее к той самой Александре Петровне Рябининой, которая спасала Пастернака во многих трудных случаях, потому что была она человеком влиятельным.
У нее была революционная биография до того, как она стала просто завредакцией. Старые знакомства. В частности, переиздание «Однотомника» Пастернака в 1935-1936 году было делом ее хлопот. Она закрутила издание грузинской поэзии на русском языке. Тихонов опирался на нее как редакторского человека. Она распределяла эти переводы, давала их Цветаевой, вообще переводы не только грузин, но и армян, и других народов СССР. И платила Цветаевой по срокам нужным, а даже не по сдаче рукописи.
То есть в Цветаевой были созданы лучшие условия, которые могли быть созданы, я совсем не говорю, что это хорошие условия, но по возможностям заведующих редакциями, в общем, нашего брата мелкого человека, Вот ей были даны какие-то возможности. Ну и не только. К ним обращался Пастернак. Цветаева бедствовала без площади. Сначала она жила в Голицыне, потом она жила у Северцевых, и ей это было неудобно. Она обратилась в союз писателей. Она обратилась к Павленке 28 августа 1940 года с каким-то письмом, которое было для Пастернака страшновато.
Это письмо неизвестно, хотя оно существует Но Пастернаковское письмо Павленке, оно известно И звучит оно примерно так Я его все читать не буду И цитировать не буду, но перескажу Дорогой Петя, я знаю, о чем тебя написала Цветаева Мне не нравится цель, с какой она так добивалась передачи письма Чтобы потом не говорили, зачем мне обращалась в Союз Она мне ее не открывает Я ее знаю как очень умного и выносливого человека И не допускаю мысли, чтобы она готовила что-нибудь крайнее и непоправимое Но во всяком случае, эта разгоряченная таинственность мне не по душе и не к добру Вместо этого всего вот что что в ближайший свой день в Союзе писателей прими ее и познакомься с ней.
Она случайно узнала об одном молодом человеке, некоем Бендицком, призывающемся в сентябре в Красную Армию. Его комната освобождается. Это ей подыскали знакомые. Ну и, короче, она просит, чтобы ей Союз помог эту комнату за собой закрепить и снять. Ей помогли это сделать. И Цветаева тогда приехала в Переделкино, это написано в одном из писем Пастернака о Риадне Сергеевне. Пастернака она не застала, застала Зинаида Николаевна, они вместе пошли по богатым писателям, в частности, Перенёв и Павленко, и собирали деньги, вот те деньги, которые Цветаева внесла, ну, истратившись и сама, естественно, за эту комнату вперёд за три года, потому что этот человек уезжал в какую-то арктическую экспедицию.
Вот в этой комнате Цветаева встретила война. Цветаева боготворила сына. Сын, как все мы, попал и хотел попасть в пожарную команду, чтобы лазить на чердаки и тушить, зажигать бомбу. Пастернак был тоже в такой пожарной команде, хоть и не мальчишеской. И даже в Лаврушинском, когда он дежурил на крыше, то фугасная бомба, пробив перекрытие дома, взорвалась в другом крыле дома, и его и Всеволода Иванова, и Глебова чуть не снесло с крыши.
Ну это было таким вот бытом тех дней. И Светаеву ощущение, что ее сын на восьмом этаже подвергается опасности, вывело из последнего равновесия. Я говорю о последнем равновесии не даром, потому что до этого у нее уже записано, что после ареста мужа и дочери она год примеряет смерть и ищет глазами крюк. Поэтому, когда я говорю о последнем равновесии, то это ниточка, что она нужна сыну. Вот это что. И она стала хлопотать, чтобы выехать с одним из первых пароходов, на которых ехали жены писателей с грудными и малыми детьми.
С тем, чтобы образовать интернат Литфонда в Чистополе. На предыдущем пароходе уехала Зинаида Николаевна Пастернак с Ленечкой, которым было два года. И все. Иосиф. Больной туберкулезом. Действительно сильно болел. С пневмотораксом, с периодами обострений, когда он едва дышал. Цветаева была высажена не в Чистополе, а в Елабуке. Что? Гораздо позже. Что гораздо позже?
Второй голос.Она позже уехала.
Первый голос.Цветаева выехала гораздо позже. Ну так, нет, ну Цветаева уехала, да, Цветаева уехала 8 августа. А в Чистополе в июле. Ну хорошо. Значит, следующая... Нет. Значит, Цветаева выехала 8 августа и 17-го прибыла в Елабу. Август месяц это эвакуация все-таки непоголовная. Это не 8 августа, так это же следующие остатки. Ну да, ну да. Ну ладно, значит, в начале, то есть что с грудным, в начале июля. Ну в общем, ну да, ну хорошо, с густилкой.
Известно другое. Известно, что Пастернак Цветаевой уезжать не советует. Оказавшись в Елабуге, да, теперь Цветаеву провожали Лебединская, Крученок и Пастернак.
Второй голос.А Боков и Пастернак?
Первый голос.Так, теперь, насчет речного вокзала С какого? С северного или с южного?
Второй голос.С северного
Первый голос.Вот, Ариана Сергеевна пишет с северного А мне похоже, что с южного По-моему, с южного Да, конечно Ну вот, значит, тут можно Значит, я расспрашивал Докова Доков мне рассказал вот что Приехали мы Лежала гора вещей Цветаева и Мур Посадки еще нету Мы спросили Запросили вы что-нибудь на дорогу Цветаева сказала Да нет конечно На пароходе же будет буфет Тут в Астернак и Боков карточек не было Это вот я знаю Что 8 августа еще карточек не было Побежали значит И по свободной продаже Истратили деньги на сыр И дешевую колбасу и хлеб И все что могли Значит вот напихали в Цветаева Вот так она и уехала. Елагуга встретила Цветаеву не только полным одиночеством, но и тем, что ее сын своей несамостоятельностью детской стяготился.
Это продолжалось уже давно. Разговоры на эту тему у них были тоже давно, они были еще в Москве. Они продолжались и там. Кроме того, ему нечего было делать, и кроме того, он был очень голодный. С ним дружило еще два мальчика, талантливых и трудных. Цветаева решила спасать Мура, перевезя его в Чисток. И поехала. Сначала она написала. Письмо ее встретила отказ. Но ей не написали об этом отказе. Она приехала, и на следующий день после ее приезда, благодаря многим вмешательствам к Витко, который говорил с Сосеевым, вероятно, против ее прописки остался один тренюр.
А совет Литфонда, совет эвакуированных, собравшись, решил, что никаких причин не поописывать Цветаеву нету, было направлено письмо в Горсовет, и Цветаева с Лидией Корнеевной и Чуковской пошла искать комнату. Но чисто Поль ей не понравился вроде Елабуки. И показался страшным. И несмотря на то, что Татьяна Алексеевна Арбузова, ее пригрела и накормила, она ушла от нее встретиться с кем-то в гостиницу, обратно не пришла, а утром передала, что уехала в Елабугу для того, чтобы вернуться с сыном и с ним вместе снять помещение.
Кроме того, Цветаева оставила заявление о том, чтобы ее приняли с удомойкой в Литфондовскую столовую. Цветаева хотела продать шерсть. Зинаида Николаевна Костыдмак согласилась купить у нее эту шерсть по той цене, которую Цветаева назначила. Но уехала она обратно с шерстью. Это было 28 августа. 31 августа утром. трудоспособные жители Елабуги отправлялись расчищать аэродром. Чего-то там съел. Все это шло на фоне его разговора с матерью.
Разговор дошел до повторявшейся и повторявшейся ноты, что она препятствие на его дороге, и это препятствие надо убрать. Он, надевая пальто, сказал, об этом надо подумать, то есть оборвал разговор. Еще поговорим, вот что это значит. Когда он вернулся, Цветаева уже вынули из пыли. Он застал мать уже мертвой. 3 сентября Мур приехал в Чистополь к Асееву с письмом. У Цветаевой была романтическая идея, что если она устранится, то Муру откроют объятия все те, которые его отталкивали, пока у него есть мать, на которую он может надеяться.
Она написала Асееву письмо, направляя его в свое единственное сокровище во имя их дружбы, отношений. Она думала, что он усыновит Мура. Но, понимаете, вот когда об этом говорят и обвиняют Асеева, то я, видевший Мура, 16-летнего, понимаете, не самостоятельного, а самоутвердившегося мальчика, я не понимаю, как можно такого мальчика усыновить. Ему можно помочь денежно. Это было сделано. Ему можно выполнить его желания. Можно помочь ему кончить школу и поступить в литературный институт. Это все было сделано. Разными людьми. Не только Асей.
Но стать ему отцом и обеспечить ему то, чего не могла ему обеспечить мать, это невозможно. Это не разговор. Так же как не разговор, что мальчишка, который торопится уйти, обрывает раз за разом ведущийся разговор на эту тему в чем-то виноват. Он был эгоцентричным и даже эгоистичным, это я знаю Он был холоден по отношению к людям И вполне был 16-летним вот таким голодным, талантливым, избалованным до последней степени мальчишкой Это я свидетельствую, я это видел Но сотни таких мальчишек у самых любящих родителей Становятся потом порядочными людьми И ничего трагического не происходит Правда, это происходит не в Европе Не после ареста мужа и дочери И смерти мужа, о чем она знала Это происходит в более естественных условиях И при большей приспособленности Всегда надо иметь в виду, что Марина Ивановна плохо видела, не носила очков, что она не могла пройти по городу, не заблудившись, что она была со своим письменным столом и своей душою, которой у нее было на 10 хороших поэтов, с запасом, И не была с внешним миром, естественно, уже давно.
И если человек при этом попадает в такие условия, то не решиться на то, о чем она говорила всю жизнь, трудно. Я читал вам даты по записке Георгия Фрона. Он записал это, приехав в Москву. Записную книжку в альбом Крученых. А на следующем листе написано. Как тебе это нравится, Алеша? Мы всегда это предчувствовали. Кто же мог жить после всего этого? 12-го и 10-го Боря. 14-го и 10-го Пастернака эвакуировали. Пастернак воспринял самоубийство Цветаевой как глубочайшее горе и, конечно же, как свою вину, потому что Пастернак любое несчастье воспринимал как свою вину.
И он, как человек христианского направления, не языческий, не магометанский, не отрицающий покаяние, это в исламе, да и то в таком персидском, если человек сознается, его казнять ничего другого не надо. Вот он иначе на это смотрел. И поэтому слова его, что он виновен в том, что, может быть, если бы он лучше в последние годы, в последние часы, в последние минуты, если бы он ей вовремя написал, если бы он вовремя приехал, может быть, он бы это предотвратил.
Это совершенно естественно, это не свидетельские показания.
Второй голос.Он не говорил это.
Первый голос.Ну, конечно, только говорил это тысячи раз. А что же еще можно сказать, если человек, с которым вы так связаны, как я вам сегодня рассказывал, одиноко, в безвестности, гена бы я покончил с собой. Как можно еще говорить? Всякий другой разговор подлости. Ну, кончу я это тем, что прочту вам стихи памяти Марины Цветаевой в их окончательном варианте. Есть еще и более длинный вариант, записанный в 43-м году, но я прочту последний, так как времени уже мало.
Кура тянется, день непогожий. Безутешно струятся ручьи по крыльцу перед дверью прихожей и в открытые окна мои. За ограду вдоль по дороге затопляет общественный сад. Развалившись, как звери в берлоге, облака в беспорядке лежат. Мне в ненастье мерещится книга о земле и ее красоте. Я рисую лесную шушугу для тебя на заглавном листе. Ах, Марина, давно уже время, да и труд не такой ужахти. Твой заброшенный прах в реквиеме из Елабуги перенести.
Торжество твоего переноса я задумывал в прошлом году Над снегами пустынного плёса, где зимой от баркаса во льду Мне так же трудно до сих пор вообразить тебя умявшей Как скопидонкой миллионершей средь голодающих сестёр Что сделать мне тебя в угоду, дай как-нибудь об этом весть В молчании твоего ухода упрек невысказан ешь, всегда загадыш не утратишь. В бесплатных поисках в ответ я мучаюсь без результата, у смерти очертаний нет.
Тут все полуслова и тень, обмолвки и самообман, и только верой в воскресенье какой-то указатель дам. Зима, как пышные поминки Наружу выйти из жилья Прибавить к сумеркам коринки Облить вино, вот и кутья Пред домом яблоня в сугробе И город в снежной пелене Твоё огромное надгробье Как целый год казалось мне Лицом повёрнуто к Богу Ты тянешься к нему с земли, как дни, когда тебе и толго еще на ней не подвели. Когда я это читал, я слышал, читая строчку «Твой заброшенный прах в реквейме из Гелабуки перенести» И тут мне такое же.
Небольшой шум Я должен сказать, что Пастернак никогда не имел в виду Розысков, эксгумаций и переносов Вот это можно твердо знать Он имел в виду нечто другое Вот перенос в реквиеме он и сделал И именно перенося в реквиеме И поэт или художник заставляет толпы ехать в безвестную Елабугу на ту могилу и смотреть там и видеть это место. Вот что здесь имеется. На этом, если разрешите, я кончу.