Первый голос.Отец был далек от мысли, что весть о его болезни облетела не только всю Россию, но и весь мир, и что вся семья в Остапове. Целая армия фотографов жила на станции Остапове, благо каждое слово, вылетевшее из домика начальника станции. Врачи ежедневно выпускали короткие бюллетени о ходе болезни. Телеграф работал безостановочно. Станция Остапова, затерянная в глуши Рязанской губернии, превратилась в центр, на котором сосредоточивалось внимание всего цивилизованного мира.
Но тогда все это проходило мимо нас, людей, которые день и ночь следили за биением сердца, за дыханием, температурой, за каждым словом отца. Ночь была тяжелая Последний раз записывал отец в дневнике Лежал в жиру два дня Второго приехал Чертков Третьего Таня В ночь приехал Сережа Очень тронул меня Нынче третьего доктор Никитин Потом Гольденвейзер Иван Иванович Горбунов Вот и план мой Делай, что должно, будь, что будет. И всё на благо и другим, и, главное, мне.
Отчаяние сменялось надеждой. Мы радовались низкой температуры, приходили в отчаяние, когда она повышалась. С одного лёгкого воспаления перекинулось на другое. Сердце работало плохо. И низкая температура только указывала на слабую сопротивляемость организма. Дыхание учащалось, пульс неровный, с перебоями. Выписали кислород. Сергей послал телеграмму в Москву, чтобы высадили удобную кровать. Было установлено постоянное дежурство одного из нас и врача у постели больного.
А мужики-то, мужики-то как умирают со вздохом, сказал отец, когда ему поправляли подушки. 4 ноября отец был без сознания. Он то бризил, пытаясь что-то объяснить нам, то лежал тихо, без движения. Строгие, точно внутроглядящие глаза его казались неушедшими. Точно видели что-то недоступное нам, недосягаемое. И схудавшие руки, пальцы, не переставая, шевелились, перебирая простыню с одного края до другого. «Конец!» — думал я. Бреду, когда трудно было понять, что он хотел сказать, искать, все время искать, вдруг твердо проговорил он.
В этот вечер, когда в комнату вошла Варя, отец вдруг приподнялся на подушке и протянул руки, громким, радостным голосом крикнул. марш марш из москвы приехали врачи берген гейм усов знаменитый щеровский но надежда угасала 6 ноября отец был особенно ласков со всеми когда душан что-то для него сделал милый душан милый Эдушан сказала. Мы меняли простыни. Я поддерживала его за спину. И вдруг я почувствовала, что рука его ищет мою руку.
Я подумала, что он хочет опереться на меня. Но он крепко пожал мою руку. Один раз, потом другой. Я припала к ней губами, стараясь держать подступившие рыдания. В этот же день мы с Таней сидели около него. Кровать стояла посередине. Вдруг отец с сильным движением привстал и сел на кровать. Я подошла. Поправить подушки? Нет, сказал он твердые, ясные, выговаривая слова. Нет, только одно советую вам помнить, что на свете есть много людей, кроме Льва Толстого, а вы смотрите только на одного Льва.
Это были последние его слова, обращенные к Тане и ко мне. кроме дежурных. Около полуночи стало плохо. Всех разбудили. Отец тихо, спокойно умирал. Позвали Софью Андреевну, всех братьев. В то же утро я уехала в Ясную Поляну. Я сидела одна в его кабинете. Казалось, жизнь моя кончена. Не для чего, не для кого жить. Пустота, отчаяние. Тихо, Неслышными шагами вошла старушка Шмидт, последовательница моего отца. «Не плачь», — сказала она мне, — «не надо.
Почитаем Кокченина 7 ноября, день его смерти». Старушка Шмидт взяла книгу с его стола, нашла число и стала читать. «Жизнь — сон, смерть — пробуждение». Это не было вовремя случилось моему отцу, что новости о его болезни оборудовали весь мир, и что его целая семья была в Астапово. Ормия фотографов жила на станции, пытаясь найти каждое слово, что вышло из дома станции. Докторы дали ежедневные бюллетни. The telegraph wires were constantly busy. The sleepy little town of Astapova, buried in the province of Ryazan, was suddenly the focus of world attention.
All this passed unnoticed by those of us who day and night were at father's side. It was a hard night, was the last entry in his diary. I have lain in a fever for two days. Четков came on the second, on the third, Таня. That night Сережа arrived. This touched me very much. Now the third, Никитин, the doctor. Then got the advisor, Иван Иванович Горбунов. So this is my plan. Он не закончил последних слов. Субтитры создавал DimaTorzok бизнес one sentence could be made out of his delirious ramblings search always keep searching that evening when warrior came into the room father raised himself on his pillow stretched out his arms and in a loud happy voice explained much much doctors arrived from moscow berkenheim also the celebrated cherovsky but the И последняя надежда ухудшилась.
На 6 ноября отец был особенно уважен всем. Дорогой Душан, дорогой Душан, он сказал, для любого маленького служения. Когда мы меняли его шипы и поддерживали его спину, я чувствовал, что его рука пыталась поднимать мою. Я думала, что он хотел подниматься против меня, но вместо этого он держал мою руку тщательно раз, потом снова. Продолжение следует... Это были его последние слова Тане и мне. К вечеру он был намного хуже. Они дали ему оксид, сделали инъекции кемфора.
Он был тихий. Сережу он звал. «Серьезно, я люблю многих. Как они?» Он потом тихо сжался. Его дыхание было более регулярным. Как будто бы immediate danger was passed. Everyone except those on watch went to bed. Но мы все были расстроены около полуночи. Он был в релапсе и умирал. Они звонили моей маме и моим братьям. Я сидела в его студии в Ясной Поляне. Похоже, жизнь была закончена. Ничего не было. Никто, для кого жить, только пустыня, беспорядок.
Мой старший Александр Шмидт, один из его disciples, слепнулся в комнату. «Не плачь», — сказала она мне, — «не плачь». Давайте посмотрим на циркль прочитания для 7 ноября, день его смерти. Она взяла книгу с его написанной таблицы, нашла дату и начала читать. «Жизнь — это мечта, смерть — это просвет».