Первый голос.Александра Львовна, в этом году исполняется 100 лет со дня первого опубликования романа вашего отца «Война и мир».
Второй голос.Да.
Первый голос.Это, конечно, событие, которое произвело большое впечатление во всем мире в свое время, но ни вас, ни меня тогда не было еще на свете. Нет, нет. Но вы же все-таки можете нам сегодня сказать, какую роль, с вашей точки зрения, сыграло в мировой литературе это произведение вашего отца? Я знаю, что эта тема очень широкая, но, может быть, вы все-таки скажете.
Второй голос.Ну, насколько я знаю, так же, как и вы, по описаниям и по рассказам отчасти Татьяны Андреевны Кузьминской, с которой он писал, хотя он и отрицает, что он снимал фотографии. Он говорил, что я творец, я творю эти, создаю характеры, но не фотографирую. Но, конечно, и от нее я знаю, что это колоссальное было все-таки событие. Но очень странно, вот когда я читала обо всем этом времени, вы знаете, как Тургенев отнесся?
Первый голос.Нет.
Второй голос.Вы знаете, что он сказал, что это очень плохое произведение в начале?
Первый голос.Не знаю.
Второй голос.Только когда вышла «Война и мир», он сказал, что он каких-то, говорит, генеральщиков таких обыкновенных представляет вместо Суворова и Кутузова. Вообще, в общем, это плохое. А потом уже, когда это, знаете, целый, просто был какой-то взрыв восторга от «Войны и мира», тогда уже он, так сказать, начал уже хвалить, что великолепные типы и так далее, и что некоторые описания совершенно замечательные. Но вначале он обрукал «Войну и мир».
Это очень интересно.
Первый голос.Да. Но скажите, пожалуйста, продолжение своей всей жизни. Возвращался ли иногда мыслями Лев Николаевич к своим произведениям старым?
Второй голос.К своим произведениям? Никогда. Вы знаете, что было такое событие, что мы читали вслух «Войну и мир» в столовой у себя. Знаете, это у нас такая столовая была, где был уголок вроде гостиной. Почему-то мы этот уголок, гостиную не любили, не сидели там. А тут вот под большим абажуром сидели, читали и сочиняли, я помню, раз стихи все вместе. И вот мой отец вошел. В это время мы читали что-то вслух. Он вошел, остановился, знаете, как он всегда руки за пояс стоял, слушал.
И говорит, что это вы читаете? Говорит, недурно написано. Была война и мир. Он и не узнал даже. Но зачем? Что не перечитывал своих произведений? Нет, никогда. То есть, может быть, в молодости, но в мое время никогда. И он так говорил, говорит, что тут интересного? Сейчас я буду, говорит, описывать, что какая-то Мадмуазель Икс влюбилась в господина Игра. Что тут интересного? Мне, говорит, совсем это не интересует больше.
Первый голос.Но это после того, когда он перешел, так сказать...
Второй голос.Уже после 80-х годов, когда уже он стал более заниматься философией, религиозными, философскими вопросами.
Первый голос.— Ну вот, скажем, если в вашей семье подымался дух разговор, он не принимал в этом участие?
Второй голос.— Нет, его неинтересно было. Совсем неинтересно. Это было, так сказать, конченное что-то такое, другой период, другое что-то совершенно.
Первый голос.— Ну и, значит, когда, скажем, приходили, еще уже в ваше время уже приходили, скажем, издания на других иностранных языках, это его интересовало или нет?
Второй голос.Нет. Последнее, что я помню, его интересовало, это было воскресенье.
Первый голос.Но это от того, что он, так сказать, имел в виду и духовную часть этого произведения?
Второй голос.Совершенно верно, да. Но это было все-таки в каких годах? Начало девятьсотых? Воскресенье. Начало девятьсотых.
Первый голос.Но потом, кроме того, было еще также положение относительно того, что издавалось воскресенье, для того, чтобы собрать деньги для духоборов и перевезти их в Канаду.
Второй голос.Но тогда очень интересное было событие, что ведь должно было, так как он после 1980 года отдал в общей пользе все свои произведения, «Воскресенье» должно было быть напечатано в один день везде, во всех странах, в переводах, на русском языке, на всех переводах. И в это время ему прислали корректуры. И вот это я очень хорошо помню. Мне было лет 15, наверное, 16. Вдруг спускается мой отец из своего верхнего кабинета вниз в столовую.
Первый голос.Это все в Ясной Поляне?
Второй голос.Нет, в Хамонгах. В Хамонгах, да. Спускается и держит в руках корректуры. И вид у него такой, как побитого провинившегося мальчика. Страшно виноватый. Я помню, моя мать и сестры, которые тогда ему переписывали, взглянули на эти гранки, корректуры и в ужасе были, потому что уже все было разослано во всем мире. Все было перемазано и переправлено. Полетели телеграммы, но первое издание заграничное, которое уже ушло и было напечатано, рознялось с русским изданием.
Только потом исправили. Первое издание было разное, потому что он потом унес поправки.
Первый голос.Но вернемся к войне и миру. потому что все-таки отмечается тема наша. Да, на тему дня. Хорошо. Мне тогда остается вас спросить следующим. Каково же ваше отношение, например, к тому, что сделали кинорежиссеры с этим романом? Есть ведь два фильма, американский и русский. Вы, наверное, оба видели.
Второй голос.Оба видел, да.
Первый голос.Что вы скажете об одном и о другом?
Второй голос.Вы знаете, оба неплохи. Каждый в своем роде. Наташа в американском Одре Хэбберн мне напомнила Татьяну Андреевну Кузьминскую, с которой он писал отчасти Наташу Ростову. Тот же характер, тот же живость, даже внешне. Она совершенно замечательно изобразила Наташу Ростову. Наташа Ростова в советском была Самый слабый тип из всех Старый князь Пьер Даже князь Андрей Это все было лучше Но Наташа была просто советская девушка Больше ничего В советском для меня Но я шла с страшным предубеждением Смотреть этот фильм Когда я его увидала То постепенно Мое предубеждение таяло И я увлеклась самим показывать А что касается американского, то американский фильм, когда я его смотрела, то сидели тут режиссеры, которые его ставили рядом со мной. Я в одном месте при смерти князя Андрея заплакал. Вдруг они все стали улыбаться. Я говорю, what's funny about it? Что-то смешного, чего смеетесь? Так говорит, вы заплакали, значит, это хороший фильм. Вот их реакция была, потому что, действительно, фильм был изумительно
Первый голос.поставлен. А на русском языке вы слушали фильм Бондарчука или же по-английски? По-английски, к сожалению, по-английски. Потому что мне пришлось его слушать по-русски и значительно лучше и полнее. Конечно, но я нигде не могла посмотреть. Его давали в Канаде, в Монреале в 1967 году во время У нас не было здесь, я не могла его получить. А что вы скажете о массовых сценах, как в американском, так и в русском фильме?
Второй голос.Великолепно, великолепно.
Первый голос.Так что вы, несмотря на то, что вообще поставить фильм на классическое произведение, это вообще очень трудная вещь, вы считаете, что все-таки они как-то безвестны и бесправны?
Второй голос.Они сделали, по-моему, почти что возможное, я так скажу. И то, и другое, и хорошо.
Первый голос.Хорошо. А теперь я вас хочу спросить другое. Когда вы первый раз читали «Войну и мир»?
Второй голос.Когда мне было 20 лет, мне отец не позволил раньше. И моя мать, они говорят, что я не оценю. То есть они боялись того, что действительно получилось. Я так была заинтересована, что я «Войну» пропускал. Это вся молодежь всегда делала. Я потом второй раз прочла все. Но первый раз я пропускал. А потом мне было страшно интересно, потому что, знаете, когда я читала «Войну и мир», и перед глазами у меня висели мои предки, старый князь Полхонский, вы полеты, гордый, лицо страшное, знаете, такое, красный комзол, вы полеты, и невероятно красивое лицо, этот римский нос, пробит угой.
У нас висел в Ясной Поляне. Или Илья Андреевич Ростов, толстой, дед моего отца по отцу, а Волхонский был дед по матери. то, вы знаете, я себе представляла вот этот толстяк, который посылал своих крепостных на Волгу привозить осетрину или посылал свои рубашки стирать в Голландии. Вот ведь это был такой тип толстой, Ростов. И он был такой отчасти и в жизни. И вот когда я на них смотрела, то я иногда путала, что это такое. Это типа характеры войны и мира или это мои предки. А Татьяна Андреевна Кузьминская, которая, Фет писал ей стихи, ты пела до зари в слезах изнемогаю, что ты одна любовь, что нет любви.
И переложили это на музыку. И я девчонкой подкрадывалась к двери и слушала. Это божественный голос был. Веселый, невероятный веселый. Всегда всем помогала, все всегда делала. Это была Наташа Ростова. И вот когда отец на нее посмотрел, он говорит, Таня, ты что смеешься? Ты знаешь, ты умрешь, она ему ответила. Никогда. Вот это был тип такой. Мы ее все обожали.
Первый голос.Так что вы ее знали лично?
Второй голос.Ну, конечно. Она же умерла в Ясной Поляне, я ей закрыла глаза. Я закрыла матери глаза, ей глаза. Я была единственная в Ясной Поляне тогда. Мы с ней страшно были дружки.
Первый голос.Ну и хорошо, но какое же тогда впечатление производит вот такое произведение колоссальное, исключительное по своим литературным данным и в то же самое время, которое оказывается для вас почти семейное?
Второй голос.Ну да, но забываешь. Забываешь, что это семейное, понимаете ли. Уже не думаешь об этом, думаешь об тех типах, которые играют, и принимаешь их как есть.
Первый голос.Ну хорошо, но первый раз вы прочли без военных сцен. Это многие делали так, и делают до сих пор. Но потом возвращаются к «Войне и миру» и читают также с большим интересом военные. Вот когда вы второй раз военные прочитали, что?
Второй голос.Ну, так я не могла оторваться, конечно. И второй раз, и третий раз, и девятый раз. И девять раз я видела фильм, который показывали, американский. Я ездила с ними всюду и смотрела. Потому что «Война и мир» для меня страшно. Я со всеми этими персонажами, я просто жила годами.
Первый голос.— Ну вот и сто лет прошло уже с тех пор. И сегодня война и мир такая же свежая, такая же бодрящая, как она и была сто лет тому назад. И снова молодежь читает, в первый раз читает только часть, относящуюся к мирному времени, и второй раз перечитывает, читает войну.
Второй голос.А вы знаете почему? Потому что во всех персонажах, во всех произведениях Ивана Николаевича есть духовный свет, который невольно молодежь чувствует. Он ест в пере безухове сильнее, чем других. Андрей Болконский, который вдруг после авторвиза видит это бесконечное небо. Его примирение с Анатолием, когда он видит его, своего страшного врага, и вдруг слезы умиления. У него, мол, начинает плакать слезами умиления. Это вот, это вот духовность, это сила религиозная.
Сила, даже не скажу религиозная, а быжественности в каждом человеке, который у Ивана Николаевича во всех его произведениях. Только поэтому он бессмертен. Лолита жить не будет. Вы понимаете, что я хочу сказать?
Первый голос.А война и мир всегда.
Второй голос.А война будет вечно, война и мир будет вечно жить. Потому что вечно будет жить тот дух, который единственно руководит людьми. И вот мое глубокое убеждение, что если сейчас люди повернут к вере, это единственное, что может мир спасти. Никакие войны, никакие президенты, ничего. А вот когда постепенно увидят люди, что нельзя жить без этого духовного. А вот Лёх Николаевич это чувствовал страшно сильно. С ранней молодости, с детства и отрасли.
И так оно идёт дальше.
Первый голос.Но ведь до сегодняшнего времени войну и мир первый раз люди читают в молодые годы. Не является ли это некоторым залогом для того, чтобы смотреть оптимистически? Ведь идеализм, то светлое, что находится в войне и мире, оно воспринимается молодежью. Ведь я не встречал почти людей, которые говорили, что я на старости лет прочел «Войну и мир». «Войну и мир» читают молодыми. Читают все. Первый раз читают молодыми. Значит, какая-то искра от него остается.
Второй голос.Что-то остается. Но ведь сейчас люди как-то пошли по этой материалистической дороге. Очень важен материализм. Материализм, который сейчас убивает вот эту искру. Если она проснется, так она просыпается. Вот на лекциях я чувствую, она есть. Я даже ее почувствовала, не то, что даже, а просто скажу, почувствовала ее в одном колледже, где были одни черные. Они очень почувствовали то, что я им говорила. И они сначала молчали, и все. А потом, под конец, они кончили тем, что они пришли ко мне на эстраду и сказали, мы вас очень-очень поняли и не забудем.
Именно потому, что я с этой точки зрения подходила, религиозной. И они очень хорошо это восприняли.
Первый голос.И я очень надеюсь, что наши слушатели также воспринят вас, Александра Львовна. Благодарю вас.
Второй голос.Не меня, а моего отца Толстого.