Первый голос.Ну, прежде всего, я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли поговорить, значит, потому что я не считаю это каким-то, значит, там, выступлением, не люблю это слово, я считаю, что это продолжение моей жизни, работы, значит, вот, встреча с людьми, с какими-то, значит, вот, глядываясь в лица ваши, привыкая к вам, значит, это уже какая-то происходит внутренний процесс. Я всегда говорил, и сейчас буду повторять, что часть из вас пришло после рабочего дня, я вижу, 5 часов, первая смена закончилась, все-таки пришли вместе со мной работать.
Из уважения к литератору. На это уважение работали Александр Сергеевич, Державин, Лермонтов, Кончаров, Достоевский, Толстой. Это, хоть может, вы и даже не понимаете, что мне тут принадлежит моя заслуга, хоть может, 5-8%, остальное этим товарищам нашим замечательным. Это привычка к русской великой литературе, уважение к ней. Я не меньше вас благоговею перед этой литературой, не меньше вас стесняюсь того, что я ее представляю. Я просто постараюсь быть достойным той литературы, которую я сейчас перед вами представляю.
А достоинство это можно соблюдать только в какой-то честности ответов, в правде, на которую я способен. Потому что правда это мера таланта. Сколь талантлив человек, настолько он правдив. И это как аксиома. Великая правда Льва Толстого недоступна будет еще многим и многим поколениям. Я уже не говорю о писателях, так сказать. Мне задали тут много вопросов. Есть просто вопросы, которые можно сгруппировать. Есть даже одной рукой написанные вопросы, причем женские, я, так сказать, узнаю это.
Вопросы интересные, вопросы, значит, отчасти даже болезненные. Они поступают сейчас в любой аудитории, потому что у многих, видимо, кончается терпение, хочется о чем-то узнать и спросить. Значит, иногда задают вопрос, как жить, дальше как жить. Я всегда говорю в таком случае, что я не способен на это ответить. Если бы я мог на это ответить, как жить и научить вас, я говорю, что всегда бы все денежонки собрал, какие у меня еще есть, нанял бы вертолет, посадил бы Марью Семеновну на три дня на машинку, и она бы написала инструкцию, как жить.
Я бы с неба разбрасывал вертолета, значит, и с удовольствием бы вас научил. Жизнь сама учит, как жить. Жизнь, значит, нам какие-то невозможности, наверное, подставляет ножку, дает совершить массу ошибок. И потом, значит, исправлять их. Есть даже такое понятие, значит, не нами сказано, о том, что советские люди умеют страшно создавать себе трудности, а потом героически преодолевать их. Вот, по-моему, сейчас как раз тот период, когда мы героически преодолеваем те трудности, которые на протяжении последней четверти века сами же и нагородили.
С помощью, конечно, так сказать, нами руководящих товарищей. Они, значит, там мертвые в гробе сладко спи, жизнью пользующиеся живущие, они там лежат, спокойно отдыхают, а нам всем вместе сейчас приходится думать и работать, может быть, и с горем в сердце преодолевать. Но пока мы живы, нам никуда от жизни не деваться. Нам надо это преодолевать совместно. Литератор это, станочник для рабочей, землекоп. И мы никуда из этого круга не выйти. И никуда не деваться. Более того, мы наши порядки ругаем, и я ругаю, быть может, больше, чем кто-либо, так? А сам уеду за границу. И мне, если полмесяца дают, даже в хорошей, благополучной стране, в сытой, еще хуже, когда в сытую попадаешь, обидно становится.
И мне обычно полмесяца уже тяжело. Вот я декадник, 10 дней мне за границей вполне достаточно, а на 11-ю домой охота с нашим запашком, с нашим мусором, с нашими очередями, с нехваткой жилья и много-много другое. Не думайте, что я оторван от жизни. Я ее, наверное, в не меньшей степени знаю, чем вы. Я знаю, может быть, даже больше, чем вы деревню, поскольку я постоянно живу и работаю в деревне. И вам, наверное, надо рассказать мою маленькую биографию.
Но я думаю, опять же собрались читатели, наверное, которые читали чего-то Или я в процессе, так сказать, ответов на вопросы вам чего-то расскажу А вы спросите Ну, коротенько скажу, что я родился в деревне Овсянка под Красноярском Вот сейчас я в этом городке живу С горы видать мою родную деревню Всего 15 верст до нее А если через мост ехать, 36 Иногда за 45 минут на машине я доезжаю До своей родной деревни, до своих родных могил Там мама лежит, бабушка, значит, дедушка, дядя Я вот 29-го будет 40 дней, значит, как похоронил последнего дядю, Кольча-младшего, значит, так сказать.
Вот, два года назад еще тетка, одна тетка осталась из старшей родни. И мой глухонемой брат Алеша показывает, что дальше уж мы с тобой. Я говорю, ну а что сделаешь? Так все идет своим чередом. Дальше мы, значит, будем, потом еще кто-то. Вот, и как-то с возрастом не то чтобы грустно, но как-то, в общем, может быть, тут и фронт сказывается, И множество смертей. Как-то, в общем, к этому делу относишься. Не то чтобы спокойно, но во всяком случае терпимо. Очень много сейчас интеллигенции самолюбивой развелось, в которой даже смерть принимается истерикой, с каким-то себелюбием. Не хочется умирать. А ведь всем не хочется умирать. И только этому интеллигенту.
Вы, наверное, помните басню Крылова, как крестьянин нес вязанку хвороста, и до того, что он изможден, и вязанка эта тяжелая, и хребет на вас золила, и дома ничего хорошего не ждет, значит, все холодно и голодно. И он закричал наконец, смерть где ты? А Иван Андреевич говорил писателю, не за горами, а вот рядом она говорит, тут я голубчик, тут. Зачем ты меня звал? Он сказал, я звал тебя, чтобы помогла поднять мне хворост, вязанку.
Так вот, каждый, значит, по-своему ощущает какое-то неприятие смерти, и в этом, быть может, вот как раз есть жизнеспособность человека. Я в госпиталях навалялся достаточно, и в больницах, я видел, когда люди умирали от пустячного ранения, и видел, когда люди преодолевали немыслимое перешагивание что-то. Это значит в этом человеке страшная жажда жизни, а в этом ослабленном просто. Он не сказал себе, что я хочу жить, надо это обязательно сказать. И вот в любой ситуации, вот здесь есть вопрос, отчаянные просто вопросы, я хочу, чтобы вы всегда помнили, что она дается только раз, что родину родители не выбирают, а они нас рождают, так сказать.
Вот, и уж там какие они есть эти родители, вот, приходится их любить. Опять же напомню, к сожалению, у нас очень стала плоская хрестоматия наша, особенно для начальных школ, она там как-то отбирается не очень умно, по-моему, не очень ловко, кроме, так сказать, газетного назидания, когда-то были назидания такого нравственного порядка. С этого, значит, от такого бодрого запева я начну вам сейчас читать ваши записки и в меру моих способностей, в меру своего мужества и ощущения правды буду отвечать.
Вот тут на машинке напечатана записка, я с нее и начну, поскольку ее легче читать. Легко ли вам пишется, как долго вы работаете над своими произведениями? Кого из русских и советских писателей вы особенно любили читать в детстве? Как вы отнеслись к экранизации главы «Сона в Белых горах» из «Сыр-рыбок», где роль Акима так прекрасно сыграл Михаил Кононов? Фильм называется «Трёжная повесть». Принимали ли вы участие в работе над экранизацией? Легко ли вам пишется, как долго вы работаете над своими произведениями? Как рожается дитятя, так и пишется. Всё всякий раз по-разному.
Вот. Сказать, что легко, вы, значит, скажете, ну и молодец какой, понимаешь, так вот, и писал бы, и писал дни и ночи. Я считаю, что каждая работа, которую человек любит, она должна доставлять удовольствие какое-то, хотя бы в изначальном ее состоянии, как и семейная жизнь, как и прочие дела. Если это дело делается с любовью, оно, конечно же, доставляет удовольствие. И, наверное, это и называется легко. Причем работы, которые доставалось бы легко вообще на земле, я не знаю. В силу всяких обстоятельств в детстве мне приходилось воришкой быть. Я воровал хлеб, продукты. Это очень тяжелая работа, невероятная.
Так, потом, значит, в детдоме меня учили по карманам лазить, увидели, что у меня длинные пальцы, и такие ассы-карманники долго учили, это школа очень серьезная, как там, значит, вот. Я в первом же кармане попался, мне надавали, значит, тут как следует, вот, трудящиеся. Больше я не пробовал, да ребята сказали, что у тебя нервы худые и карманник из тебя плохой, вот. Значит, и эта работа очень трудная, хотя она, в общем, вроде и негодная никуда.
Вот вырастить хлеб очень трудно, значит, пойти по тайге, чего-то там найти очень трудно, добыть кедровый орех, добыть меха, белку, добыть рыбу в воде, воспитывать детей, учить детей, строить дома, создавать машины. Все невероятно трудно. Вообще человеку все дается большим трудом. Есть у него прекрасное слово труд, от которого тоже никуда не уйти, ибо кто пытается от труда уйти и жить праздно, у того жизнь тоже очень трудная.
быть может, хуже гораздо, чем человек, который трудится, потому что труд, он приносит какое-то не только зарплату и, так сказать, кусок хлеба, но еще и какие-то признаки хотя бы удовлетворения внутреннего, что вот я-то что-то иду. Во всяком случае, я, когда заканчиваю какую-то работу, вот хотя бы сейчас, когда, значит, поехал в Иркутск и сдал рукопись, у меня на душе чувство облегчения, какого-то спокойствия, что я прожил какой-то отрезок времени не напрасно, как, думаю, и вы тоже самое.
А легко там, ну я говорю, настолько это индивидуальная работа всякая, думаю, что плотнику одному угол зарубить очень легко, а у другого, у которых физические возможности, значит, малые, ловкости меньше и потруднее гораздо. Тут никак не объяснишь. Одна вещь дается очень трудно, другая полегче, но всякая вещь начинается по-новому. Опыт как таковой у писателя, он только чисто технический, а всякий раз надо начинать все с издава.
Любили читать в детстве. Вы знаете, я даже еще не читал, у нас открылась сельская школа в 1932 году в деревне, и все ребята, взрослые и маленькие, сидели в одном классе, то есть в одном доме. И теперь я знаю уже, значит, и фамилию, и имя отчества учителя и учительницы. Евгений Федорович и Евгения Федоровна Городыцкие, значит, когда-то в прошлом бывшие ссыльные, колено каких-то ссыльных поляков, не случайно, видимо, они у меня все время как-то подвертываются под руку, попадают на бумагу.
И не случайно, видимо, я воевал и ранен в Польше. Все тут как-то взаимосвязано. Он нам читал, поскольку тогда учебников еще не было. И карандашей не было, и тетради не было. Так начинали учиться. Что же делаешь? Он нам из какой-то книги прочитал рассказ «Кавказский пельник» Льва Николаевича Толстого. Я был буквально этим рассказом потрясен. Видимо, мальчишкой я был впечатлительный. Рано потерял мать, это все ложится на гравишки.
Вот. Я считал это величайшим художественным откровением, и с тех пор рассказ этот не перечитывал и не перечитываю нарочно, чтобы вот так вот до конца дней своих сохранить какой-то пусть отголосок того ощущения, которое пережил в детстве. Так что, вот видите, у меня хорошо начиналась, хорошая литература. Второе, что я помню, он читал, Евгений Федорович, это дед Архип и Ленька Горького. Поэтому, конечно, кроме сибирских писателей, таких как Петров, Ашаров, Шишков, Сейфулина, Иванов, значит, где-то на следующем этапе неизбежно моим любимым писателем был Горький.
Ну, любовь, она, так сказать, явление, увы, непостоянное даже такое. Постепенно где-то переход к другим писателям. Много у меня было любимых, но наиболее такая постоянная любовь была Достоевский, Пушкин, конечно, это неизбежный Лермонтов, особенно я люблю Лермонтова, исповедов. И постепенное приближение, вот на старости лет уже, к величайшему и гениальнейшему писателю из русских, Это Николай Васильевич Гоголев, который, к сожалению, у нас еще, я считаю, достаточно непрочитан. Тем более, что в школе всячески от Гоголя отучивает. Тем, что заставляет учить кусок чуден Днепр при тихой погоде, проходит мертвые души, изучает положительный образ Собакевича и отрицательные коробочки, так сказать, и вообще мучает Гоголем как только может.
Я думаю, что даже многие портретно ненавидят Гоголя с его острым носом, с прической, и вот так им учителя сделают, чтобы побрыд этот Николай Васильевич. Это гениальнейший художник. В школе к нему можно притронуться только осторожно. Я считаю, что «Вечера на хуторе» близ Диканьки, «Миргород», чуть-чуть, может быть, Тарас Бульба, рассказ. А дальше, товарищи, не нашего младела нам в школе Гоголя не постичь. Вот дальше, когда обретете свой внутренний культурный мир, усовершенствуете, когда научитесь читать как следует и посчитаете, что вы зрелые читатели, вот тогда открывайте мертвые души, открывайте петербургские повести и благословите, наслаждайтесь величайшим из величайших художников мира Николая Васильевича Гоголя.
Вот я к 50-ти годам начал читать, но я не такой оригинал, я знаком с писателями другими, они тоже к 50-ти годам только открыли для себя Гоголя. Это очень трудный и сложный писатель, хотя и чудо какое прекрасное. Вчера мы разговаривали, вечерком сидели в компании, говорили о литературе, и полвечера невольно проговорили про Николая Васильевича Гоголя, потому что все уже как-то подошли к такому возрасту, когда можно воспринять такого сложного писателя.
Что касается экранизации, то экранизации серьезной в моей жизни еще не было. Были приличные фильмы, сейчас снимается шестой фильм по моим произведениям в Красноярском крае, только что отработала группа, снимает трехсерийный фильм телевизионный «Где-то гремит война» от студии Довженко. Тот самый режиссер, который снимал до этого «Ненаглядный мой». Он шел по телевизору весной, вы, наверное, кто-то видел. Он шел и утром, и вечером как-то. Вот сейчас Таня Шестаковой на союзном фестивале в Киеве за исполнение женской роли в этом фильме дали главный приз, так сказать, бог с ним.
Что касается «Таежной повести», я считаю этот фильм очень неудачным. Игру Миши Кононова вообще считаю бракованной игрой. Сам на съемках я не был, но фильму я благодарен за что? Это была последняя работа в жизни композитора Соловьева-Седова, как дяди Вася, как его в Ленинграде все зовут, прекраснейшего композитора и прекраснейшего человека. И, к сожалению, это был последний фильм в жизни Владимира Александровича Фетина, того самого, который снимал «33», «Полосатый речь», «Сладкую женщину» и «Донскую повесть», еще что-то, вернее, там еще что-то. Но эта работа не очень, так сказать, удачная. Ну и больше на киношные дела не будем тратить время. Пойдем по жизни.
Виктор Петрович, расскажите, пожалуйста, о вашей встрече с Константином Симоновым. И сейчас, уже незадолго до его смерти, с рукопища был дома. Я просто, если вас очень интересует эта книга сама по себе, очень интересна, там есть воспоминания Михаила Александровича Ульянова, значит, сына его, Тарбы, значит, там, его секретарши. Я думаю, что вы просто, кроме моих, там еще просчете гораздо интереснее что-то. Человек это был очень хороший писатель, можно по-разному относиться.
Я больше любил его как поэта, а не как прозаика. может с фронтовых лет с военных вот человек который очень много сделал добра другим людям и успел сделать его даже мне так сказать читал рукопись александр николаевич макарове вот и они учились вместе с макаром в литинституте в тридцать девятом году и можем как-то сумел значит там если прочитаете увидите что даже и уже будучи больным сумел как-то мне в общем помочь человек Человек необыкновенно доброжелательный был.
Близко ли вам творчество Хемингуэя? Нет, никогда Хемингуэя не был моим любимым писателем. Да, наверное, и быть не мог. Я воспитан на русской классической литературе и современной лучше, а в русской классической литературе есть невероятное давление так называемой логикой, внутренней логикой, та, которую себе западные художники, может быть, за счет переводчиков часто позволяют нарушать. Где-то в романе я прочитал у Хемингуэя о том, что раненый лежал во Франции, влюбился в медсестру, читая следующую главу, он уже в Генуе, и сестра с ним, позволить в русской литературе, так нельзя, это называется халтура.
В русской литературе, если ты оказался из Парижа аж в Геннаде, будь здоров, докажи, каким ты образом оказался и почему эта девка поехала за тобой, иначе наши это никак не воспримут. А у них это можно, оказывается, перескочить. Так что не очень я увлекался и не увлекаюсь никогда химикой. Виктор Петрович, расскажите о взаимоотношениях с театром. Писали ли Вы специально для театра, кроме пьесы Черемыха, как относитесь к организации Ваших произведений, в частности по мотиву «Царь Рыба»?
периферийных театрах, почему-то очень мало в Сибири. Вот к 40-летию Победы поставили ее, значит, в Арнауле, но почему-то тетя из обкома пришла, у нас это оказывается возможно, и мановением в руке этот спектакль сняла. Вот. Там есть такой персонаж, как смерть, но не эта самая с косой, костлявая, а молодая девка, накрашенная, ходит, держит себя развязно, так и себе представлял смерть в годы войны, который правит Всем так распоряжается, заигрывает с мужиками, в шашки с ними играет, вообще своим человеком все ведет.
И вот это страшно всех смущает. Смутил и эту тетю из обкома. Оказывается, у нас можно. Работает полгода коллектив театра, значит, сжигает себя молодой режиссер, а у них там они за голову хватаются, как он видит, значит, все это. В общем, театр еще наигрыш идет и на самом спектакле. И вот приходит тетя, не ставя никакой подписи нигде, Вот, чтобы директору завода вашему там списать какой-нибудь станок старый, ему придется вот такую кипу документов подписать, так сказать, вот, и выбросить его там, допустим, ждать усилий сырье.
А здесь вот работа целого театра, целого коллектива. Может быть, ну, снят спектакль по телефонному звонку, вот. Вот, и может тетя, вот она, говорит, сидела в таком бархатном иностранном костюме, как мне рассказали по телефону, курила сигареты и говорила, что вот она не видит, ее это не устраивает, она всего лишь инструктор отдела культуры Барнаульского крайкома, так сказать. Вот, оказывается, можно на откупку культуру и таким образом отдавать.
Вот, таким образом, значит, мне сказали, что прилетите, Виктор Петрович, защитите спектакль. Я говорю, во-первых, мне от такой тети его просто не защитить. Во-вторых, я ей просто скажу, что она дура и не имеет права вмешиваться в это, что я в этом больше понимаю, чем она, так сказать, режиссер. Ну тогда не прилетайте лучше. Я это, брошу театр, уехал. И уехал куда-то этот парень, а спектакль сняли. Ну, в общем, спектакль этот шел очень хорошо в Вологде. Он получил государственную премию. Сейчас исполнитель смерти в этом спектакле артистка переехала в ваш братский город. Прекрасная актриса Тамара Четникова. Но ей премию не дали, потому что она исполняла смерть. Хотя она лучше всех работала.
А вот положительный, кто там играл, медсестру, Мишу, и режиссер, эти трое получили государственную премию. И такие парадоксы бывают. Ну что ж, есть экранизации. Допустим, сейчас в Малом театре готовят постановку «Царь рыба». Есть такой Володя Седов, брат Вити Проскурина, он поставил в Малом театре накануне спектакль. Вот сейчас готовит царь реву. Как же это будет? Господь его знает. Иногда смотришь, как баран на новые ворота. Все удивительно, интересно. Двигает, в общем, к театру писателя чаще всего первоначальный импульс – это любопытство, конечно.
Вот любопытство в какой-то мере я своего удовлетворил. В театре очень много произвола режиссерского, а я все-таки привык сам распоряжаться своими рукописями. Да, и вот сейчас вот в Красноярске поставили, вдруг у меня был такой киносценарий «Не убей», по нему поставили фильм, который уже называется «Дважды рожденный». Как-то у нас на нашей рекламе слово «Не убей», понимаете, как-то смущает идеологию нашу. Что это такое? Советский экран, вдруг «Не убей», какая-то евангельская заповедь, так сказать.
Вот дважды рожденный, это да, на этот дважды рожденный никто и не идет смотреть, а было бы не убей, пошли бы, понимаешь. Но прошел этот фильм по экранам, ничего, он так. Его ставил Аркаша Сиренко, который до этого ставил по повести Жени Носову, по связке Шлемоноса, фильм «Родники». Ну ничего, фильм так, смотреть можно. Там Слава Баранов хорошо играет, такой новый актер есть. И вдруг театр Пушкина Красноярский, который сроду меня ничего не ставил и не приставал ко мне ни с каким предложением, решил поставить это неубий. Я говорю, вы что там вообще чокнулись что ли? Там все действия, фактически военный материал в том состоит, что парень с потопленного парохода идет по припа и идти ему 120 километров весной, а немецкий летчик его с самолета расстреливает. Вот и все и действует.
Как у нас в сцене это? Нет, поставили. Я и сам удивился, как это оказывается на театре все можно. Сейчас отойти, вот премьера состояла, идет с успехом, народ валит, я и сам смотрю и ничего не узнаю, что это такое, что за действие такое, что за неубийца. Это странный вообще род вообще. Но писателям движет, в большинстве своем все-таки любопытство к этому. Но вот тут одним и тем же почерком вопящие вопросы. Я их все прочитаю. Не кажется ли вам, что русский человек очень сильно сейчас изломан? Он утерял и теряет коренные черты своего народного характера. Мы ожесточились, стали нетерпимы друг к другу, даже по мелочам, изверились, устали. Где выход? Этот же почерк. Иногда кажется, что у русских нет или полностью утрачено национальное достоинство. Так ли это?
Виктор Петрович, неужели под вой Пугачевой и прочих подобных навсегда умерла русская песня? Вопрос объединяется и одним почерком написано. Ожесточились ли мы? Наверное, да. Потеряли ли национальное достоинство? Наверное, да. И вместе с ним гражданское много потеряли достоинства. Но я живу тем, что все-таки вот и здесь в зале полиция, значит, читает, что добрых людей все еще на земле больше, чем злых. Вот. И не нарушение этого всего пока держит нас в состоянии живом и не отчаяние о каком-то ожидании лучшего. Знаете, как вот всегда кажется, что за горами там какая-то другая страна, так и в нашей жизни. Чем больше живешь, тем больше надеешься, что дальше будет лучше. Вот.
Много произошло с нами всяческих, да и не могло не произойти. Гражданская война, коллективизация, промежуточные годы, так называемые преснопамятные годы 1937-го и прочих годов, отечественная война, послевоенные обращения с деревней, особенно варварская, не могли не наложить отпечаток на национальные чувства, на отношения наши между собой. Это ликвидация деревни, потеря деревни. Так быстро. Эти процессы должны занимать, видимо, во всяком случае, если не столетие, то хотя бы полстолетие. Происходить медленно. Мы часто делаем очень какие-то дела судорожно, быстро и потом хватаемся за шапку. Или не ту дверь открыли, или не ту избу подожгли.
или что-то не то, значит, так сказать, вот. Вопросы эти очень сложные, но сказать, что мы совсем потеряли уже свое достоинство, вот, наверное, все-таки нельзя. Есть какие-то пункты, на которых мы проверяемся постоянно, вот. Наконец, вот хотя бы, вот, похороны дяди моего. Я увидел, что в деревню приехали все родственники, которые не встречались даже по 20 лет друг с другом. Я видел, что на похоронах люди умеют себя вести достойно А это, между прочим, проверка очень серьезная, пусть и крайняя И даже пьющие родственники наши, сильно пьющие Как-то воздерживались на поминках, нажраться до боровей И я бы мог рассказать вам сотни примеров Того, как люди еще наши умеют себя вести достойно И даже найдя на улице кошелек с тройкой и с документами, вернуть иногда их могут. И наряду с этим я мог вам рассказать кучу безобразнейших, трагических, драматических вещей, которые принижают наше национальное достоинство и нас с вами как людей.
Вот. Сейчас я только что закончил работу над маленьким романом, быть может первым своим, так сказать, вещью, который вправе называться романом. Отправил ее в журнал. Вот главный герой там, выбран мной как-то вот совершенно непроизвольно, это бывший оперативник, милиционер, который, конечно, знает очень много. Минационер разувеченный, уже 42 года полный инвалид, находящийся на распутье, знающий много. Может быть, на многие ваши наболевшие вопросы я смогу ответить этим романам, но это не значит, что вас научить или успокоить.
Ведь успокаиваться нам сейчас особенно не на чем и некогда, да и оснований у нас для этого нет. Что касается фольклора нашего, песен, языка нашего, мы пережили и переживаем драматичнейшие моменты. Я думаю, что поспешная отмена церкви, а вместе с ней церковной философии, древнейшей философии, Многих, значит, человеческих отправлений, связанных с духовенством, были слишком поспешные. Вы теперь знаете, к чему приводит безверие.
Если Достоевский говорил в свое время, если Бога не было, человек должен был выдумать Его, чтобы выжить. Мы мало слушали наших гениальных художников. Мы разом как-то их отменили и все заповеди, которые они знали, и с полным на то основанием, с гениальным умом произносили. Безверие привело как раз к потере чувства национального достоинства во многом, к тому, что мы кривляемся, значит, подражая черт знает чему. Я в прошлом году в декабре месяце был в Японии, в Токио, в Нагое, в Киото, в Хиросиме. И особенно в Токио я чаще слышал русские песни, чем у нас.
Если здесь со всех сторон с парохода, с поезда, значит, с квартир несется baby lay view, вот, то, значит, в Токио детская зарядка по одному из каналов, там детский канал специально, значит, существует, детская физзарядка идет под мелодию ты не шей мне матушка красный сарафан, вот. Я бывал в ресторане «Чайка», в кафе «На дне», где исполняются горьковские песни, русские народные песни, можно услышать это в поезде, иногда там тоже пускают, не так навязчиво, как у нас, пленку, значит, у нас врубают эту жалобу, значит, и пошел, значит, хочешь не хочешь, а слушай, дают тебе, дураку такому, просвещайся, не отставай от жизни, понимаешь, да, вот.
то там я просто наслушался массу наших уже полузабытых. Как-то мне песенник давал Накамура, перевел он Накамура. Так я увидел, что там две песни Фатьянова, которые я уж грешник забыл, хотя очень любил всегда петь. Это очень прискорбно. Я могу вам сказать, более того, самый песенный наш народ украинский перестал петь свои национальные песни. То, что поет Соловьяненко, Кочерга, значит, там и другие их непрекрасные певцы по радио, по телевидению, это одно, но в самих деревнях стесняется украинцы петь украинские песни.
Мы плыли с волокжанами по Сухани, по Вологде и по Сухани, и нас там в районном центре встречали хлебом с солью, даже браконьеры стерлядку ловили, последнюю долавливали, варили уху, загулеванили, тогда еще постановления не было. вот иначе вологодские тетки выйдут они хорошие такие значит какие-то все значит кругломордик курносенький такие но мы поддатки всех любим народ так вот и говорим да спойте вы нам песню свою вологодскую вологодскую ну нет вологодскую не будем вот кто-то с горочки спустился споем ну слава богу хоть кто-то с горочки спустился а то еще такой значит парадокс у меня в овсянке Вот, жена моего дяди, очень хорошая песенница, и мы пели, вот, покойная тетушка, значит, тетушка, которая живая, вот, жена дяди, я иногда дядя, значит, когда он был, поздоровее нам подтягивала.
Вот мы поем, значит, там свой уж ты сад, ты мой сад, вот отец мой был природный пахарь, вот кто постарше знает, а вот там в избушке племянник мой врубает магнитофон, и чтоб нам досадить, значит, там жарят какие-то негритосы, значит, все шпарят, гешпанцы какие-то, и порой эти гешпанцы наши. Вот этот поет, какой-то прыгает этот прибал, думай, думай, думай, думай, вот это, а тут года два назад, значит, оглушал всех как обидзе, по 18 раз в день, когда не учусь, все как обидзе, утюг включи и то как обидзе поет, понимаешь.
Вот. Это очень печально, и я не могу этого исправить. Я не люблю. Я жил и живу с русской народной песней. Очень люблю музыку, вообще классическую музыку люблю. Я люблю и легкую музыку. Кальмана того же и Шуберта люблю, и Бетховена, и Кальмана. Это не мешает мне любить русскую народную песню, знать ее. Более того, даже в деревне, мне уже видимо более памятливому человеку приходится слова подсказывать. Слова перезабыли уже. Но вот еще там удивительно такое с искусством, с жизнью. Вот наша деревня, она близко от города, ну как во всяком сибирском крупном селе, 2 на 10 языков.
У нас есть и немцы, и калмыки, и финны, и литовцы, кого только нет. И меня потрясает то, что, ну ладно, наше национальное достоинство, что люди, переселившиеся, очень быстро научились у наших деревенских всему плохому. И наши у них тоже научились всему плохому. Так, оказывается, легко и быстро воспринимать плохое. И как трудно те и другие друг у дружки принимают все хорошее, хотя у тех и у других есть все это. Видимо, хорошее требует какого-то внутреннего напряжения, труда, а трудиться на этой ниве, так сказать, когда над тобой не стоит начальник, значит, вот, и не стращает тебя, не даст выходного или отгула, то это очень-очень трудно.
— Почему не входит в вашу книгу о критике Макарове? Ну, видимо, отчасти от того, что я не хочу ее кастрировать. Как писатели вы утверждаете свои произведения идеала добра и справедливости? Но это должен каждый писатель утверждать, не я один. Иначе, ну, неужели есть писатели, которые утверждают идеалы зла и несправедливости? Назовите мне, я пока не знаю такого. Быть может, не перевели. Другое дело, что есть плохая литература, которая под видом идеалов доброты и справедливости преподносит вам ложь и желаемость за действительность, так сказать. Это совсем иное. Циничка помогает.
откуда у вас берется такой оптимизм и вера добра в человека понимаете добро и склонность к ней это состояние души человека это сам он взять откуда-то это не картошка, не выкопаешь вот сейчас лопатой наступил к нездо вытащил и вот как картошку вот это добро я взял это состояние, это человек на этом вырастал это бабушка, это мама родила которую я почти не помню Это люди, которые на меня влияли. Это, наконец, я сам рожден именно таким. А взять откуда-то это, по-моему, совершенно без... Дело другое, что можно как-то поддержать человеке это. Направить, так сказать, в русло доброты. Хотя, в общем-то, злого человека очень тяжело делать добрым. А из доброго злого можно сделать.
В устных разговорах, выступлениях, в печати нередко говорят о проблемах закопления кадров на селе, о том, как привить любовь к деревне, молодежи и так далее. Не кажется ли вам, что все это бьет мимо цели, поскольку развитие сельского хозяйства должно строиться на принципиально иной основе – создание агропромышленных комплексов, превращение сельскохозяйственного производства в разновидности индивидуальной и так далее. И тогда, возможно, все эти проблемы отпадут сами собой. Ну вот, так сказать, вопрос и ответ сразу на него весь сделан. И ответ, в общем-то, толковый. Как будет дальше развиваться, значит, наше сельское хозяйство, отношение с землей, я вам не могу сказать.
Я могу только сказать, что мне жаль тех отношений сельскохозяйственных, того деревенского уклада, который был. Это он породил, если вы считаете меня добрым человеком, то это те отношения как раз с сельскохозяйством породили. Мою бабушку, дедушку, мать, всех моих родственников. Людей очень разных, но в основе своих добрых. Вероятно, да, вероятно изменится сельскохозяйственное отношение. Вероятно, так я предполагаю во всяком случае, что город будет и сеять, и пахать, и кушать, так сказать, и навоз обратно вывозить туда.
Что будет с этим? С землей мы сделали очень много плохого. Вероятно, мало кто из вас знает, но вот сельскохозяйственники, такие как Юра Черниченко, все это знают. У нас ежегодно только за счет эрозии и вешних вод смывает полтора миллиона готовой паши. Полтора миллиона гектаров. И в это же время идет раскорчевка, там мелиорация. Мы очень много испортили земли затоплениями всякими, орошениями. Я видел в Туркмении, на юге Украины и по Украине засоленных земель очень много, которые вполне могли рожать и работать спокойно.
Вот сколько там прибыло за счет химии урожая, я не знаю, таких цифр не имею, но то, что мы погубили всю птицу, поотравили всех животных, поистребили микрофауну, это факт налицо. Страшно. Вы вот, может быть, бывали в Крыму, но просто ходили по Ялте, по набережной, любовались морем, но не обратили внимания о том, что в Крыму не летают никакие метляки, не кусаются комары, нет мошки. Да, Господи, лучше бы уж они кусали, только чтобы были, потому что этих комаров потом рыба ест, рыбу еще кто-то ест, так сказать, все.
Ну вот, а ни кузнечика, ни бабочки, ничего. Да, пыляли виноградники в Крыму до того, и леса, что вывели все это. Теперь будут ловить, вот у вас где-нибудь в Иркутской области, и мать в кошелек, значит, складывать, и там над Крымом вытряхивать. Мы тоже здесь губим. Тоже губим, так сказать. Ну вот, например, я на Урале жил в деревне Быковке. Это были старые, уже лесный участок рядом был. Он отработал в войну и до войны. Уже большие осинники взошли, значит. Ну какие-то старые колхозные леса там, ну где еще добыть нельзя осталось. Было страшно много птиц.
Вот я бывал на таках, на косачинах, не стрелял. До того уже заслушивался, сколько птиц, граю утром, особенно в 4 часа, 3 часа утра, что не хочется, ну что, убью я упольну, промажу, черт его знает, нарушишь это все. И вот я прожил два года, и защищая два пионерлагеря, обсыпали эти леса каким-то порошком, и меня обсыпали. Я сидел на лунке, рыбачил ершей, и смотрю в лунке, значит, все время какая-то пленка, пленка, пленка, смотрю, сам белый стал, значит, что такое?
А я вижу, на той стороне самолет летает и поэтру пускает порошок. И меня уже пришел, пошел, смотал удочку, пошел, и меня дустом посыпали. Весной пошел, такая опушка леса, мелкий лес и крупный лес сразу. Я по щиколотку шел в птичьем пере и в птичьих скелетах. Все глухари, косачи, рябчики, которые все, все умерли за одну зиму. Земля по существу стала пустая. Я не знаю, надо ли за счет такого варварства увеличить на 2-2,5 гектара урожая. Вероятно, себе дороже, я так считаю. Но я не говорю о нравственном каком-то уроне, я не говорю о том, что оставляем как мы детям землю.
Вот. Как вы можете себе представить нашу землю без этой синички, которая тут кружит так доверчиво все. Ведь это все существует и должно существовать. Вот. Природа, как никто, очень требует с собой осторожного обращения. И всякое, значит, загрязнение земли, тем более, оно чревато огромными последствиями. Сейчас в Нидерландах обнаружили, что за счет химических удобрений отравили много земли. Это колоссальное бедствие 20 века, значит, вот обрушившаяся химизация, в том числе и на нашу огромную землю.
Я еще раз повторяю, не знаю сколько прибавки урожая, но думаю, что это очень незначительно. Думаю, что если бы мы чище убирали урожай, сохраняли печеный хлеб и вообще побережнее с хлебом обращались бы, то этот дефицит, вот этот урожай мы просто покрыли бы бесполезно для себя, не разбрасывая хлеба. Ну, наверное, вам всем надоело читать в газетах, вот, значит, полковник в отставке Демидов, Аксент Иванович пишет, вот, опять шел и в урне обнаружил целый, значит, батон и полбулки хлеба. Ай-яй-яй, советские люди, еще недавно голодавшие, пережившие блокаду, как вам не стыдно?
И это ведь без конца, это же идет лет 15, это демагогия по газетам, по радио, везде. А требуется же для того, чтобы резко сократить хлеб, перестроить хлебопекарную промышленность и научиться у буржуев выпускать маленький хлеб. Чтобы мы не булку брали, а брали 200 грамм булочку, 400 грамм, 300, 500 грамм. А не этот кирпич, который у нас можно без труда навалить в формы. Для этого надо формы делать другие, технологию менять на пекарне, ум поворачивать именно это дело, замесы какие-то другие делать.
Эко трудно. Шпарь 10-15 лет в газету. Хлеб беречь надо. Когда мы научимся беречь хлеб, это легче. Заголовок набирать крупно. И Богу, говорю, перестроить хлебопекарную нашу промышленность, и мы сразу сократим резко потери хлеба. И, вероятно, не потребовалось только бы химии валить, да как бы ее валили, я насмотрелся в деревнях, ее сваливает, значит, целиком на пашни, какими-то целыми вулканами, вот туда ходят, я видел, значит, однажды селитра лежала, целые норы в ней вырыты, это зайцы, лоси, значит, птички тут все, все не любят, страшно, что они соленые.
а 5 километров, 2 километра дойдешь, вот они и лежат, тут готовые скелеты, значит, погнившие, огромный лось прокисший, зайчиков полным-полно лежит всего, так сказать, налезались. А кто-то бросил, оставил, и виноватого не найдешь, кто там отвечает за это. И деревни нет, и жителей нет, и все это лежать. И еще лет 5-6 будет лежать, пока это размоют. А смоют куда? В реку. А река куда впадает? Или в море, или в озеро. Там потравится рыба, все такое-то.
Вот, какое-то, я называю это разгильдяйство. Есть такое слово, возникшее, значит, не знаю в каком веке, думаю, что в наше время разгильдяй. Вот, разгильдяй, он на войне страшно много бедного наделал, так сказать. Он и в полковничестве, и в погонах бывалых солдатских разгильдяй, не только, значит, среди простого народа, среди руководителей у нас полно разгильдяев, так сказать. И вот они и запретают какую-то, значит, страшно разглядя и любят видимость работы. Вот видимость работы всего, вот видимость борьбы, вот видимость борьбы за хлеб, тоже вот демагогия в газете. Это видимость борьбы за хлеб, видимость борьбы за справедливость. Так лучше уж саму борьбу делать. Лучше хлеб печь начинать, чем писать. Или вот охрана природы. Сколько я уже, значит, я уже давно перестал писать об этом.
Есть такая английская шутка, вот я ее вычитал, всегда ей пользуюсь. Один человек так много читал о вреде алкоголя, что решил бросить читать. Я так много писал о защите природы, что перестал писать. Думаю, хоть таким образом маленько леса сохраню, потому что я напишу какую-нибудь статью, А бумага-то из леса делается. Хоть маленькую за свою жизнь рощу сохраню. Потому что писал я много об этом. Думаю, что ребятишек, начиная с детского сада, просто надо приучать, чтобы они брали лопатку и садили. Цветок, траву, деревце подрастет. И чтобы выращивали.
Вот это вот самый лучший вид активного воздействия на природу, на взаимоотношения человека с человеком. И будьте здоровы, я на Урале видел, как пастух спалил целый мыс, такое, значит, это, леса спалил. А судья его судил-судил, женщина была умная, но присудили ему что-то там, говорит. А вот частное мое определение, чтоб ты засадил вот этот мыс, который сжег. А он просто бросил костер, коров угнал и целый мыс выгорел, хорошего леса.
И вот он, значит, там на протяжении полутора лет ходил со своей женой и с репетишками садил этот лес. Я уже там появился в том месте, когда лес был порядочным, в нем уже грибы рожались. Он с палкой бегал за всеми, значит, там разгильдяями городскими, защищая этот свой лес. Вот, что это я посадил, вы знаете, как это трудно, вот, чтобы он вырос, сделался вот такой, чтобы в нем трава росла и грибы росли. Это его лес, понимаете, так сказать, вот. И думаю, что ребятишки, если бы каждый из них знал, как рождается хлеб, цветок, лес, были бы гораздо у нас аккуратнее, не пластали бы так себе штаны, значит, вообще дорожили бы родительским трудом, родительским словом и всем.
Я вообще считаю, что все-таки нам от слов во многом пора переходить дело. Мы столько потратили слов, красивых, благополучных, мы столько уже раз пять только на моем веку бывали в коммунизме, и вдруг оказывается, что нет, и он еще не наступил. Я уже совсем ощущал, что завтра проснусь и все, будет соль бесплатно, трамваи бесплатно. А просыпаюсь, нету. Ну что ты будешь делать-то? Где-то в рукописи я читал, один русский человек рассказывает, вот каждый день вижу во сне, 100 рублей найду.
Вот уже лежит, все, руку протяну, проснусь, нету. Один раз увидел, что в штаны наклал, проснулся, есть. Вот примерно такое же со мной бывало. Со мной примерно такое же бывало. Вот уж совсем я уже счастливый. Ах ты чёрт, и ничего, значит, ещё хуже дела стали. Ещё множество деревень опустело, понимаешь, тройку завалили. Незавершёнка мучает, лес разбросали, понимаешь. Нефть потекла, семь человек сгорело на ликвидации пожара нефти.
И пошло, поехало, понимаешь, да. И до сознательности далеко. Люди положительно отнеслись к указу о борьбе с пьянством. Но это инициатива сверху. Как сделать так, чтобы она получила достойную поддержку снизу? Ведь было же время довоенное, когда не было никаких указов, но люди пили значительно меньше. Правильно, было, вот, меньше пили. Я в 49-м году, в 50-м работал в вагонном депо, значит, такой доблестный плотник я был У нас стоял столовая, значит, классный вагон, без колес И там, значит, была кухня в одной половине, в одной столовой И вот я как сейчас помню, там стояла барматуха, значит, тогда еще называлось просто красное вино Водка, коньяк, коньяк вообще весь в пыли стоял, его никто не брал, значит, так сказать И у нас был мастер бортников, вот Марья Семеновна моя его знает даже, значит Он каждый день выпивал.
Говорит, мне можно, а вам, зараза, нельзя. И мы не пили. Во-первых, не на что было. И до войны не на что было пить еще, так сказать. Миграция населения из деревни в город дала очень нам много всяких проблем, в том числе и проблему пьянства. Вы знаете о том, что в деревне попивать русские всегда любили. И праздничков много было, и любили. и с кумом выпить, и поддать, не знаю, как в ваших селах, но в моем, которые близко от города весьма-весьма это занятие любили.
Но там же была церковь, батюшка был. Вы знаете о том, что в многих русских деревнях за пьянку пороли. Если жена пожалуется, завалят его милого на скамейку, а если еще общество умное, то и жену заставят пороть его, так сказать. Это бы хорошо, сейчас в борьбе с пьянством хорошо, чтобы муж жену порол, а жена бы мужа. Вот это бы и на площади бы хорошо, вот так вот, принародно. Вот, такой идеал, мечта у меня такая вот, голубая. Ну вот, понимаете, в общем-то, страму боялись, страму боялись, страму, хорошее слово русское.
Батюшка ведь срамил, вызывал, срамил, рыло-то несчастное. Во многих русских деревнях общество раз заявил, два заявил, не слушается, а у него земельный надел, кобыла есть, ребятишек там не меньше четверых, а на пятый раз собирается со старостной мести общества выгнать, выселить из села. И вот его голубчика берут, отбирают у него по становлению, нашим так словом пользуясь, значит, земельный надел, вывозят за Паскотина и говорят, иди в любом направлении. А у крестьянина ни документов, ни видов на жительство, ничего кроме ребятишек.
Вот они становились на колени и просили мир простить их, пустить обратно, и уж тут баба не даст ему заразе пить, она его ухватом, помелом, литовкой, чем угодно, чтобы он не пил. Много было мер воздействия все-таки, но не последним, может быть, первую роль в борьбе с этим играла церковь. Церковь не давала пьянству. Духовные праздники не давали пьянствовать. И, конечно, труд. Когда крестьянину весной, значит, пахота, бороньба, посев.
Разве в это время можно пить? Ну, когда закончат, он в баньке вымоется, поддаст. Пока оглядывался синокос. Синокос только закончил, страда наступает. Вот где-нибудь с мясоеда, вот так, с 7 ноября, начиная тут уж можно было, значит, Значит, свадьбы справить, погулять и все такое. Но потом опять наступал Великий пост, всякие такие дела. К сожалению, деревенское население, прибывшее в город, не накопившее никакой городской культуры, никакого опыта житья в городе, оно подрастерялось, мы даже этого не понимаем.
Оно стало одиноким в городе. Если он в деревне знал все от и до, и, как говорит, там чихнут на том конце, на этом кричат «будьте здоровы», или там рукавицы украли, здесь кричат «вор», то в городе он оказался в очень незнакомых себе обстоятельствах. И самое страшное с ним произошло то, что у него появилось много свободного времени. Значит, собственную культуру деревенскую он потерял, игры утратил, те же ребятишки, вот общение друг с другом утратил, часто на лестничной площадке не знает, кто живет, что же ему делать осталось.
Книгов он не читает наших, как мне говорит Иван Фокин, и читать я их не буду, зараза, в твоих книгах, он говорит. Значит, телевизор ему смотреть надоело, если есть телевизор, вот, с бабой ругаться надоело тоже, уж давно они живут вместе, значит, все друг друга знают, и ускользает, что ему делать. Вот у меня вот свояки есть, родственники в деревне. Они вот собираются, значит, дерадут этой, значит, барматухе. И у них какая-то беседа, чаще всего примитивная, глупая, очень скучная, но им это доставляет удовольствие.
Это способ общения. Деревенские люди, переселившиеся в город, не нашли себе способа общения друг с другом. Разобщенность, одиночество, отсутствие внутренней культуры дали страшный всплеск пьянства. И врать, и искать какие-то причины наружу не надо, они внутри нас, внутри нашей нации, внутри склонности к ее пьянству, в ее слабости. Быть может, переселение в город более всего обнажило наши национальные слабости, то, чего нам до поры и до времени удавалось скрывать.
Мы объявляли множество раз себя духовно совершенствованными, перевоспитанными, уже стоящими одной ногой светлым будущим. Нет. Пьянка Алла Пугачева и их же с ним доказали, что мы еще не важные читатели, не важные кинозрители и не важные дисциплинированные люди. Вот если уж так, если наедине сами с собой не обижаетесь на меня, вы сами себя сразу спрашиваете. Многие люди, может быть, кажутся себе совершенным, я для таких не говорю. Я говорю прежде всего для себя. Во мне очень много изъянов и очень много несовершенств. И сам я любитель выпить. Вот, иногда. Но к здоровью уже не позволяют. Вот, к сожалению.
Пьяницей никогда не был, но веселым человеком бывал. И не надо искать пороки где-то там на стороне. Все пороки, которые имеет общество, нация, они, как правило, сконцентрированы и скрыты в нас. Начиная с садика, начинается воспитание казенного человека. И этот ребенок отчуждается от родителей, а родители отчуждаются от него. Родители, которые видят детей в субботы и воскресенье, это не очень важные родители. Они мало воздействуют на своего ребенка, они его больше балуют, облизывают, балуют, закармливают в эти два дня.
У меня, значит, вот, залаз, если еще два дедушки, две бабушки, там, два папы у некоторых, три мамы я видел, значит, да, сказать, бывают и такие, вот, то уж совсем такому ребенку некуда деваться, значит. Я, например, видел родителей состоятельных аристократов советских, которые, значит, в субботу обязательно своему Барбосу покупали какую-нибудь новую, очень дорогую игрушку, иначе он их и видеть в упор не хотел, этот ребеночек, так сказать, вот.
Ему сейчас этому ребенку 40 лет, он такой жирный, одышливый мужик, с презрением, но все глядящие, он ничего не умеет, он тупой, эти машинки, говорящие куклы, ничего ему не научили, он абсолютно отстраненный от жизни человек. Вот такой вырос Барбос, я его зову, значит, так сказать. Думаю, что дальше, когда будут развиваться какие-то нормальные взаимоотношения с человеком, это все-таки то, что, значит, отец с матерью будут воспитывать своего дитя.
Знаете, чудовищно, что единственное дитя у отца с матерью почти не видит отца матери, а они своего ребенка. Да и между собой муж с женой общается очень редко и мало. Вот у меня тетка, которая померла, говорит, а что они будут расходиться-то? Спят врозь, работают врозь, ребенка не видят. Чем им соединяться-то? Чем объединяться? Правильно совершенно, так сказать. Вот, происходит, независимо от нас, от каких-то социальных условий, гражданских условий, происходит отчуждение человека от человека. Даже в семье это приводит к распаду семьи. Но, извините меня, где разваливалась семья, эта история показала, там разваливалось государство, династии, общество. Если только разваливалась семья, она недолго стояла.
Мы в этом преуспели. Я могу вам сказать, что в Римской империи первый развод между мужчиной и женщиной случился через 500 лет существования империи. Мы за 50 лет настолько нарасходились и нарасходились, что уже никакой компьютер не сосчитает. И сколько у нас сейчас в данный момент происходит в стране судов по разводу его и ее. Если даже прикинуть умственно, будет немножко страшновато. А сколько чужих людей между собой живет, ненужных друг другу, значит, или нужных только по причинам физиологии. Это, в общем-то, тревожное очень положение и с воспитанием детей. А дальше уж воздействие, если воздействие на детей, так сказать, вот хотя бы того же, значит, вот перестали матери кормить детей грудью.
Это очень плохо, потому что помимо того, что ребенок, значит, становится здоровее от материнского молока, он еще греется у материнской груди, это требуется тоже по физиологии, чтобы он обязательно вот побыл какое-то время вот здесь, и это, между прочим, и для матери полезно, так сказать. Вот происходит тут разрыв. Стали, значит, ненормально рожать детей, как последствия этого, ненормально кормить, а потом уже ненормально воспитывать, отчуждение. А отчуждение приводит к уродливым явлениям.
А в 50-х годах, когда я писал кражу, повесть, я вынужден был ходить в один детдом, в Нижнее Курье, это в Перми. И там было 32% детей, имеющих родителей, жили. Я пришел от этого в ужас, потому что мне хотелось всей повестью крикнуть, не надо сирот, что общество, которое имеет сирот, не может считать себя совершенным. Он хитро называется школа-интернат, да иначе как его называть, если в нем 60% детей уже имеют родителей. Родители, которые бросают своих детей, пропевают, не хотят их воспитывать. Это страшновато. И ждать от таких родителей, от таких детей исполнения русских народных песен, танцев, это очень, по-моему, даже и не очень перспективно, что ли.
Вопросы перед нашим обществом. Само по себе общество создавалось сложно. И вопросы, конечно, перед ним жить жизненно. Стоят очень и очень сложные. И решать нам с вами их никто не придет со стороны, не скажет. Во всяком случае, тех буржуев, которых я видел, они никогда нам не скажут, что живите вот так, и придут к нам с открытой душой помогать. Когда выйдет ваш роман, воспоминания, над которыми вы долгое время работали, Это вероятно имеется в виду роман, не воспоминание, а роман о войне. Я над ним работаю, продолжаю, идет и внутренний, и такая работа. И еще мне лет на 8-10 хватит. Так что успокойтесь, вот, стращать вас войной не буду. Пащенко тут не велел еще, Пащенко, значит, писать про войну пугать его. Страшная война. Вот. Вопросы кончились. Я вас научил жить? А?
А? На.
Второй голос.Товарищ, если вопросов нет, разрешите мне от вашего имени поблагодарить Виктора Петровича за встречу, за интересный рассказ, за те мысли, которые он высказал нам здесь. Пожелать ему дальнейших творческих успехов. Всем его товарищам.
Первый голос.Всем вам доброго здоровья. Хорошей теплой зимы, чтобы продукты в каждом магазине были, очередей не было. Чтобы в детский садик воспринимали детей. чтобы жилье, наконец, вашему заводу давали и чтобы все у вас было хорошо.