Первый голос.Итак, Густав Густавович едет в поезде в Сибирь. Куда конкретно? Город Красноярск. Идет поезд от Красноярска. Нужно на пароходе ехать до Нисейска. Нисейск, значит, северный, туда вниз по течению. Там порядка 500 километров. И никакого тогда транспорта не было. Теперь там ходит электричка, автобусы, пароходики такие, краткокурсные, если можно так выразиться. Тогда только были раз в несколько дней пароход, и вся площадь перед пристанью была занята такими группами, как вот беженцы у нас, когда в Москве были.
Кто с самоваром сидит, кто на одеяле с семьей, кто еще как-то, они ждут. Значит, когда придет пароход, тогда его приведут приступом, билетов все равно всем не хватает, остаются до следующего парохода, пароход идет раз в несколько дней. Вот, на самом деле, так они все это проделали, путь такой. Просидели там дня три-четыре уж, не помню, или как-то. Ну, в общем, уехали в город Енисейск. Первый день, говорит, был очень тяжелый, потому что был жаркий день, и приехали в незнакомый город. Ну, что город, конечно, небольшой, очень даже маленький.
Хотя когда-то это первоначально было чуть не центр Сибири, потому что первый путь освоения Европы в Сибири был через север, через море, северное море туда, потому что вот когда наш ехал уже был, так сказать, наша магистраль железнодорожная, она так и до сих пор осталась единственная, у нее только что маленькие веточки идут в сторону, а по существу через Сибирь одна. Большая железная дорога. Первый день очень, я недавно перечитывала Вами на письмо, что ужасно устали, измучились, потому что по жаре ходили весь день в поисках жилища.
Неизвестно, куда приткнуться, но где-то там вещи оставили на пристани. И весь день ходили. И только совсем уже поздно, к вечеру, с большим трудом удалось уговорить одну женщину, молодую, которая жила в недостроенном доме с кучей маленьких детишек, держащих ее за юбку. И так далее, все-таки она сказала, я бы отпустила, да вот, когда мама просила, ну хотя бы на одну ночь отпустить, а теперь ночевать. Муж у меня в тайге сейчас, я без мужа не могу, да он приедет только завтра.
Ну ладно, когда одну ночь, ну так и быть, приходится. Ну как мама пришла, положили какие у нас были с собой тряпочки на пол и были очень счастливы. когда просто дало сходиться до ноги на следующий день приехал муж оказался так так же как его жена милейшие люди как только общись и береги хороший народ очень добродушный гостеприимный все-таки немножко уже культуре на вероятно благодаря декабристам ну вот а с ним потом так они у них жили месяца буквально до моего приезда. Когда я туда приехала в начале сентября, то они два дня как-то переехали на другую квартиру. Но с теми осталась дружба большая, мы ходили с папой туда в гости. Папа только не любил слушать, потому что они настойчивые, много предлагали выпить. Но так очень милые люди, хотя все-таки такие условия были не очень удобные.
Ну вот, значит, постановались они, а только письма получали. Но так как я в этом году, значит, как раз кончила школу, это был первый выпуск десятилеток, и меня, конечно, никуда не приняли, хотя подавали заявление просто каждый раз. До экзаменов не допущено, до экзаменов не допущено. Потому что скрывать нельзя, значит, конечно, я вам дети прислушала.
Второй голос.То есть вы были дочерью врага народа?
Первый голос.Да, ну да.
Второй голос.Попали в черные списки.
Первый голос.Да, попали в черные списки, и, значит, так сказать, словом, ничего не вышло. Уже думали устраиваться именно на какую-нибудь работу, так же, как и сестра уже к этому времени работала. Но потом решили, что так, маме необходимо оттуда уехать, Тогда ведь правила были во всех отношениях много строже, чем сейчас. Особенно в смысле прописки, отъезда, переезда. Если я там больше скольких-то двух месяцев отсутствую, чтобы тебя выписывали, меня и выписывали, потом с трудом прописывали.
Ну, а у мамы, я имею в виду, значит, надо было еще перевезти квартиру. Вот, и плюс Сергеич, и все-таки, ну, не малолетний, именно подросткового возраста, как раз, когда нужны родители. Он, по-моему, в седьмом классе был, в 14. Так что маме надо было обязательно уехать оттуда, ей долго оставаться там нельзя, но все-таки два месяца она пробыла от папы. Это июля-август, они в начале июля туда попали, июля-август, и мама в середине сентября уехала оттуда.
Но к этому времени приехала я. Потому что решили, раз я в этом году не поступаю учиться, то действительно, может быть, я просто поживу с папой. Уж как-нибудь денег все равно нет никаких. Ну и, конечно, сразу пришлось продавать книги. Уже тогда начали продавать книги? Уже тогда начали продавать. Потому что сразу нужны были какие-то суммы. Ну, у папы там уж какие-то получалось потом. потом где-то по суду, где-то без суда, за какие-то, ну, как всегда, проделанные работы.
Но там были такие правила, что сколько-то, какой-то процент дают аванс, когда сдаёшь рукопись, а основные получения, когда уже выйдет. Так что вот эта работа, когда меняешь работу и переходишь на какую-то литературную, всегда какой-то период, год, два, три, когда неизвестно, как жить и на что. Но, к сожалению, пришлось уже совсем многое продавать, но папа всегда и говорил в конце сухмамов, что все-таки не забывай, что книги это всегда какой-то ценность.
У папы была очень хорошая библиотека, не только философская, но и просто литературная. И у него была почти полная Пушкиниана. То есть все первые изгнания Пушкина. Мне кажется, это первое, чем папа решил расстаться. Потому что он так на это и смотрел. Вот понемножку. Потому что и папе нужно было. Ну, мама зарабатывала понемножку. Но мама не работала, и она в основном на машинке переписывала. Я тоже помогала ей, я тоже переписывала.
И папиной работы, и просто брали заказы. Вам даже был договор с каким-то издательством, что это... Тогда ещё не было никаких компьютеров, ничего. Машинки-то были у частных лиц единичных.
Второй голос.Да, поэтому эта работа всё-таки оплачивалась.
Первый голос.Оплачивалась, да. Каждую я забыла там лист. Сколько там стоил лист, я не помню расценки, но не важно. Но в любом случае, мама всегда так подрабатывала. Иногда уроки бывали, значит, она могла и отзывки не высказать.
Второй голос.– И все книги, которые...
Первый голос.– Нет, не все книги.
Второй голос.– Марина Густавовна, Густав Густавович, все книги печатали не вы, он отдавал все-таки в издательство, да, рукописи?
Первый голос.– То есть, а как? А тогда как же начините? – Так и было, да? – Да, вообще, это вот сейчас можно кто-то договариваться. А тогда я не знаю точно, как это было, потому что я знаю, что все-таки у него, скажем, переписка была есть. У вас есть там переписка? Да. Не смотрели там в ЦВИК-то Сиденко? Вторая его фамилия, забыла, ну известная такая, кстати. Витязев.
Второй голос.Забыла ее фамилия.
Первый голос.Витязев. Ну я сказала Витязев. Витязев, Сиденко. Вот. Ну и еще не знаю, кто это, в голосе что-то. А здесь уже у папы были только переводные. Во-первых, после ликвидации в ГАХ нам же официально перешел на переводческую литературу. Но он уже до этого занимался переводами. А здесь уже целиком был на этой работе. Но большинство договоров все кончились сразу, оборвались. И только потом приходили в течение года какие-то гонорары за ранее сданные работы.
А здесь просто обрывалось и новые все. Главное, что обидно, что это большая была у папы работа по Шекспиру. Потом мы хотели полное собрание Шекспира, например, все с новыми переводами издать. Папа мечтал к ним сделать такие же, такого же типа комментарии, как он сделал к Диккенсу, то есть развернутые, подробнейшие. И начал даже делать такие-какие, так сказать, наброски есть этого, ну и что-то он сам переводил. Ну, правда, как раз его там обсуждалось, как, чей перевод, когда папа, то есть, кто ехал в Сибирь, все-таки напечатали там, даже Макбет был березен папой, но напечатали перевод Раду уже, а не папой.
Ну, там, да, что-то еще Юлия Цесарева, правда, по-моему, не перевел, но должен был переводить. Вот, а мне папа уже как раз в Сибири как-то сказал, что вот я же так надеялся, что у меня столько теперь же было наработано, и вот что я, когда кончу Шекспира, то я смогу прекратить работу, потому что будут приходить гонорары, и заняться работами философскими, которые у меня все почти не окончены, и для которых очень, так сказать, легче, чем переводы, потому что не нужно никаких книг и материалов, потому что это в основном в голове сидит.
Но, как мы знаем, до этого дела не дошло.
Второй голос.А над чем он работал в Енисейске?
Первый голос.В Енисейске он оказался совсем без работы, а это для него ужасно было. Поэтому он от «Нечего делать» перевел там поэму Теннисона, Альфред Теннисон, английский поэт, поэма называется «Энах Арден». Кроме того, мы уже теперь сообразили, задним числом он подсказал, что не даром он, не зря, не случайно выбрал этого Теннисона, что там чем-то перекликается его судьба с папой. То есть отнюдь там не аресты, а там личные отношения и женизь.
Она отказывается от невесты, от человека, и ради сохранения семьи старается сам уйти в тень куда-то. Что, вероятно, не совсем случайно она была переведена, какая-то там параллель с папиной. Очень был доволен, когда ее перевел. Мне он давал ее переписывать по лискам. Немножко переведет, несколько страничек. Я просто переписывала сперва от руки, потом папа еще раз смотрел это по моему переписанному, приводил какую-то редакцию, переделки, дополнения.
Кстати говоря, у меня есть ксерокс этой работы, который так переписан, не папин первый черновой, а вот второй вариант, то есть переписанный мной от руки папинами поплавками. А подлинная церковь осталась в Томске, там в музее. Там сейчас при литературном музее сделали комнатку для сыльных, там папа Клюев. Там и сделали даже такой уголок спета.
Второй голос.Сколько он пробыл в Енисейске?
Первый голос.В Енисейске он пробыл недолго. Сейчас вам скажу, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, в конце декабря мы уехали. Полгода? Меньше полугода, четыре с половиной месяца. И, так сказать, когда уже я там была, потом в первых числах ноября приехала Нора в отпуск, просто в свой на месяц, правда задержалась на два месяца, потому что оттуда было невозможно уехать. Она приехала последним пароходом, который вообще был, поэтому весь город высыпал на пристань встречать этот пароход, потому что им были сведения телефонные, телеграфные, как идёт пароход, так сказать, явно последний, потому что уже шла шуга, То есть эти плавающие резины навстречу, вот дойдет или не дойдет до Енисейска.
Поэтому, когда он таки появился с опозданием, не знаю, там вместо четырех дней, скажем, ехал семь дней или что-то в этом году, и действительно высыпал весь город. Это был последний пароход, прошедший в этом году. А назад, не знаю, все время писали в местной газете, что скоро начнется воздушная навигация. Вот так мы прожили месяц-полтора в ожидании, когда же она начнется, так и не началась. Потом уже в Томске мы узнали, что и не сразу после нашего отъезда началась.
Все-таки более-менее регулярные рейсы, тогда ведь это было редкость, никто из нас никогда, Тогда из моих знакомых никто не летал. Так дальше не говорили, самолёты тогда были, аэропланы. Тогда ещё и аэропланы называли? Тогда ещё и аэропланы говорили. Не было ни слова машина к легковым машинам, автомобиль говорили.
Второй голос.Это всё 1936 год?
Первый голос.Это всё уже 1935-1936 год. Вот здесь уже потом начало развиваться довольно бурно всё это. Но, значит, там мало времени подавало и в красный пресс, и там еще какие-то, так сказать, просьбы. В основном у меня всегда была просьба о пересмотре дела во всей инстанции прокурора. Здесь было письмо за подписью всяких друзей и великих людей, которые пользовались каким-то авторитетом. О том, что просят заменить город Енисейск, ссылку Енисейский, каким-нибудь другим сибирским городом, желательно университетским, чтобы можно было, потому что считалось так, что когда человек, вот ссылка, а это же не лагерь, то он якобы не лишается даже гражданских прав и имеет, так сказать, право голоса на выборах, что очень существенно для всех цивилизованных людей 20-го века.
Но это, конечно, только субдоминально было. Просто, чтобы найти работу. Поэтому просьба заключалась в том, чтобы перевести в какой-нибудь университет, заменить ссылку в Енисейском каким-нибудь университетским городом в Сибири. И вот на эту просьбу, подписанную всеми артистами народными, которые тогда были в большом почете, как всегда, и Качалов первый, и Москвин, и Леонидов, и Гельцев, и не знаю кто еще только. И Гаусс подписан, и Гнесин, в общем-то, и культура Утина.
И представьте себе, что на это заявление, так же как в свое время на просьбу не посылать отца по этапу, а разрешить самостоятельно ехать поездом, был положительный ответ. Так и на этом концерте пришло извещение сперва от мамы, а потом через некоторое время официальное, не только папе, но и местное ГПУ, или МКВД тогда называлось, о том, что ему разрешено заменить город Венесейск городом Томском. Чему мы были очень рады. Главным образом потому, что тогда не будет хоть какая-то связь и в зимнее время, так сказать, помимо возможности на эти работы.
Второй голос.До Томска поезд ходил?
Первый голос.Да, поезд ходил. Это не на ветке, не на основной магистрали, но там в тайге уже в то время было осветление поезда, просто пересадка. А какой-то, может, поезд заходил прямо, даже не помню. Но, слава богу, связь была постоянная с большим городом.
Второй голос.Переехал в Томск.
Первый голос.Нет, еще не в Томск. Сперва я приехала к нему, то есть к нему и к маме. А всегда с Сережей мы встретились. А Сережа ехал в Москву, чтобы к началу занятий попасть. Он еще был в средней школе. И мы с ним встретились в Красноярске, потому что тоже меня приехало уже в Красноярск, и тоже довольно безнадежным было смотреть на эту поляну, или даже второй берег, и не стея быть с этими ячейками, ожидающих перехода в билет. Вообще такая картина довольно безнадежная, потому что так и оказалось.
А Сережа ехал в Москву, чтобы попасть, но немножко он тоже опаздывал, не в первом, а в втором или в третьем, но я и Сережа впервые были самостоятельны, но у меня-то было все-таки 17 или 18 лет, а он мальчишка совсем, так что я сперва должна была отправить его в Москву, но железнодорожный билет легче, кажется, было достать, и после этого я пошла туда стоять и узнавать, поняла, что это безнадежно, А у меня тоже было письмо с собой, еще из Москвы, к брату Эрдмана.
Такой был известный драматург Эрдман, который был, оказывается, выслан Николай Эрдман. В Енисейске он был раньше, когда он уехал оттуда, до Пепиного приезда. А это брат Эрдмана тоже, он был в ссылке, но в самом Краснодарске. Вот Норочка мне дала письмо к этому брату Эрдмана, чтобы помочь мне. Но оказалось, в итоге, когда я увидела эту безнадежную очередь, конечно, там какие-то записи, переклички и так далее, но это, по крайней мере, на неделю.
Пароход ходил так в среднем раз в пять дней. И даже если считать, что все палубы бывали в таких пароходах заняты,
Второй голос.то это еще вопрос попасть на такой пароход.
Первый голос.А сам я походила, поузнавала, и в итоге крепкое сердце пошло. Гердман с этим письмом, который оказался очень бессмысленным. Он тоже, по-моему, был выслан, но у него уже кончался срок. Он несколько лет жил в Красноярске, у него были какие-то связи. В общем, он мне достал на ближайший же пароход хороший билет в каюту. Ночью отправила брата и поехала пароходом туда. И они за это время, пока Серёжа уехал, дня три, наверное, пробыли в Красноярске, как раз они переехали на новую квартиру.
А здесь было две комнатки, совершенно отдельно изолированные. Тоже милые люди, семейство Гершевичей такие, еврейские, которые я позднее значительно узнала, когда я ездила туда в 90-е годы, что я говорю, как вы оказались там в Сибири, почему? А они где-то жили на Украине, в еврейской семье, Гершевичи. Вот это уже к этому времени выросшая дочь, которая при мне была девочкой, рассказала, что какой-то ее дед или прадед в свое время Он поссорился с каким-то, не знаю, административным лицом в своем городке, где он жил, блядь, на Украине.
И вкусил там у кончик носа. И за это был выслан. И в основном основалась сибирская семья Нешевича. Вот. Такая интересная подробность. Тогда об этом не знали. Очень такая восторженная жена деловой. муж и у них было две дочери, старшая жила с бабушкой, а младшая с дедушкой лет десяти. Мы дружили с ней тоже. А мать, по-моему, имела любовника, который сидел в тюрьме, бегал к нему с передачами и еще что-то. Я тогда не понимала, как жить с любовником, потом стало ясно.
Но все равно жили очень хорошо, прекрасные отношения были к нам. И потом, когда уже после нориного приезда вскоре, пришла от мамы телеграмма и одновременно туда НКВД, пришло сообщение, что разрешение заменить оставшийся срок ссылки, то есть это 4,5 года, в городе Томске. то мы стали узнавать, как это сделать, и как уехать из Томска. И оказалось, что никаких путей нету, тут что-то остается. Единственное, что ждать этой воздушной навигации, нескончаемой. Но газета как всегда появлялась вскоре, открылась вскоре, начнется. Потом один самолетик пролетел, дело Дело кончилось. А потом нас научили спросить, почта-то работает, почта-то ездит, зайдите на почту и узнайте. Мы зашли на почту, оказалось, что это очень все просто. На таких уже настоящих почтовых не было, но ездили ямщики на лошадях, на санях.
И, пожалуйста, были очень рады, когда к ним навязались постояльцы, заплатили за дорогу. И мы ехали на лошадях, и нам даже дали отдельно, без почты мы ехали, а просто заплатили на почту деньги. Мы дали нам два маленьких таких кибиточки. Первый сели на чимщик папы и нора, а во втором я с вещами. Была и без ямщика. Один ямщик, но он только ночью. Она лошадка такая ленивая, может, если она состоится, выдернется за пол, она пойдет.
Ну, так один раз случилось. Я задремала, просыпаюсь, тайга, тишина, лес.
Второй голос.И лошадка стоит.
Первый голос.И лошадка стоит. И она немножко трухнула, по правде говоря. Ну, подергала я, она пошла, через некоторое время дремала наша. Ну, вообще, там, конечно, дорога совершенно пустынная. Еле-еле едет лошадка чуть в сторону, и сразу уже сани небольшие такие развалили. И волки выли. И что там еще?
Второй голос.Сколько времени вы ехали?
Первый голос.Сколько мы ехали? Дня четыре.
Второй голос.О, дня четыре. Это с остановками, с ночёвками?
Первый голос.С остановками, с ночёвкой, да. Потому что там не было вот этих станционных смотрителей, какие вы описаны у Пушкина. Но домики станционные были. Там всегда были кровати какие-то стояли. Правда, бельё не менялось от пассажира к пассажиру. Крясное лёгкое, крясное. Ну, самоварщик нам подали вечером. И лошади ночевали, они не меняли лошадей на каждой станции, чтобы, конечно, ехать, а наоборот, приезжаем вечером, тогда ночуем, лошади отдыхают, и ночевать, поэтому это дольше.
А в Таиланде было ехать изумительно приятно. Я помню, когда мы колебались, когда узнали про эту почту, и заколебались, что так интересно на самолете, на аэропланете пролетать. Конечно, никто из нас не летал, я даже близко еще не видел тогда, только в небе видели эти двукрылые. И папа тогда сказал, оставьте, пожалуйста, самолеты или аэропланы, дело будущее, вы еще с Норой полетаете, а уже почтовых вы нигде не увидите. что давайте, конечно, поедем на лошадях и не будем ждать этого мифического самолётика или цветного аэропланчика.
Ну, так мы и сделали. Так поехали, в общем, были очень довольны. Должна сказать, ехать пока я. Времена, наверное, страшновато, действительно, когда воют эти самые звери, Мужчины какие-то пробегают и пошли, но прямых волков мы не видели. Я у нас в Аглоне как-то видела, днем через поле пролетел волк, буквально в двух шагах от нашего дома, а там нет. Но выливали-выливали волки-гробы, песенки, промыкала лошадку. А мы с Норой меняли, значит, первый день ехала Нора с папой, а второй день я с папой, а Нора с вещами.
Потом, значит, ночуем и едем дальше. И под конец последней дени, после последней ночевки, или вместо последней ночевки, нам только случайно предложили легковую машину. Там какая-то, у них тогда еще мало машин было, москветы ходили так. У нас не было проблем перейти, как там, хотя бы в Турскую улицу, никаких ни светофоров не было, но на Советской площади стоял, скажем, где-нибудь там один милиционер с светофорчиком таким, уже с ручным, вот.
И в машине тоже. Я к тому времени один-два раза ездила в жизнь, а здесь... И последние сутки мы сократили дорогу, согласившись на эту легковую машину. Пересадили ее у нас в тот же вечер, мы уже ночью поздно приехали в Красноярск. Там пробыли дня три-четыре у родственников Кытмановых наших первых. Надо сказать, что и та, и другая семья первых, где они жили, Кытмановы и такие классические сибиряки, известная фамилия. И Гершевичи, в которых мы жили, они нас, значит, снарядили, одели.
Поверх наших пальто, там валеночек, не вспомню, что у нас было, они нам надавали всякие там меховые унты. Папа был, а поверх его пальто надеты собачьи медвежьи, не знаю, какая долба была такая, знаете, сапахи, как купцы рисовали. У меня была какая-то поддевка. Помню, черную краску, но с белой спиной, потому что было отремонтировано, еще не покрашено. И она все свободно, мужское, надевалась поверх наших зимних городских, зимних пальто.
Вот, снабдили нас, нарядили и проводили на дорогу, и дали есты, и еды, и там не знаю чего так. А с тем, что мы должны будем из Красноярска им переслать по почте эту одежду. Из Томска потом? Нет, тогда из Красноярска. Из Красноярска уже можно было ехать до Томска поездом, даже, кажется, насколько я помню, без пересадки. Но там не так много, по-моему, меньше суток. И приехали в Томск. В Томске единственное, что у нас было, как я сказала, в Енисейске совсем ничего не было, никого не было.
То в Томске у ближайших друзей моих родителей, Шапошенко, такие по гахну друзья, а Наталья Казамирна, жена этого, мамина подруга, папа с ним дружил, и у них был сын, мы его возрасты ровеснили. Мы с ним считали, что мы жених и невеста. Мы жили вместе на даче, шли по улице, мы обнявшись. Вот так мы не обнимались, не целовались. Но когда мы шли по улице, раз мы жених и невеста, то идти обнявшись. А жених и невеста, как мальчик и девочка, жених и невеста, тель-тель-тесты, и всё это в этом роде.
Так считали мы себе жених и невесту. Так что надо поддерживать Марку. Вот мы поэтому шли по улице в обнимку. Так играли без этих нежностей. Хотя я подозреваю, что этот мальчик был куда просвещеннее меня. Уже кое-что представлялся. Он сказал, что когда мы там что-то играли, что ей было больно. Помню, какая-то игра, что он сказал. А вот здесь папа с мамой будут спать. Я говорю, как так, папа? Они говорят, что папа с мамой одну постельку.
Так полагается, сказала мне. Вот. На этом жениховство и окончилось в 10-летнем возрасте. Роман был недолгий, года два. Ну вот, и у Натальи Казимировны она была дочь известного артиста 19 века, сотрудника комиссаржевской, такой был Традик Бравич, известный в то время в Москве и в Питере. И вот его родная сестра, оказывается, была замужем за каким-то самичом, технарь-профессор, и Наталья Ксавернашапшина написала письмо с просьбой подыскать для нас квартиру, что она и сделала.
Так что мы когда приехали с папой и с Норой в Томск, у нас был одиннадцатый адрес этих Харташовых, мы к ним пошли, и они нам уже дали адрес, прям вот этих вот Гершевичей, то есть не Гершевичей, а Веленчиков, у которых мы жили. Так в Томске и жили. Два с половиной года папа пробыл в Томске. Квартиру не меняли. Нашла она квартиру с трудом. Исходила весь город. Нигде не сдают, не сдают. Все где-то там были. И все-таки я показала, что в одном доме как-то не так твердо заявили, что за них аж так начали что-то крутить.
И вот она вернулась в тот дом еще раз. Говорит, ну что же вы не хотите сдать? Люди приедут в ссылку. И я говорю, Володь, а в ссылку? А что ж вы раньше не сказали? Ну если в ссылку, конечно, пусть. Это значит, люди порядочные. Вот отношение было какое-то. Тогда, пожалуйста, сдаем ковар. Идти на зале, правда, малюсенькую комнатку, метров 8. Комнатка, но теплая, в доме. И так там помещалась одна кровать, маленький столик был. Уголочек комнаты занят печкой, который отопились.
Значит, папа спал на кровати, а мне на ночь снимался один стификок. И как раз буквально перпендикулярно к этому кровати посреди комнаты. Для того, чтобы папа ездил слезть, надо было обязательно сопить на моей ложе иначе он спускался. Надо было сидеть на метрах в 8 комнатке. И один маленький столик, который, конечно, сразу два окошка было, маленьких между ними стоял столик, какая-то табулеточка или стульчик там был, что-то остальное, вешалка на стене.
И уже у нас к тому времени набралось, хотя в Днестейске Папа прожил меньше полугода, набралось достаточное количество почтовых ящиков, которые, кажется, тогда были не картонные, а панерные, деревянные. И мы целую стену сделали, прямо прибивая к стене эти, так сказать, такие книжные стеллажи. Потому что уже к этому времени папа понравился достаточно, что-то покупал, что-то присылали ему. Столик собрался сразу как письменный, а мы с ним обедали.
Я вечером садилась заниматься, чтобы не повторять предметы, чтобы, может, в следующий год удастся куда-нибудь поступить. Это у нас был небольшой чемоданчик, ставился на Папа, как говорится, знаете, что такое на папа поставить чемодан? Это же на ребро.
Второй голос.На ребро. Стариком.
Первый голос.И на него клался большой атлас. Там такой издавался, назывался, азиатская часть России. Большой атлас был, наверное, вот такой ширины, только немножко еще побольше. И этот был наш обеденный стол. Ни разу не разлили ни суп, ничего за ним. А вечером мой писемный стол он делался. После обеда мы все это ставили под кровать. Потом я вечером расцеловала себе письменный столик. И ко мне очень мило прибегал Мушонок и садился около моей чернильницы.
Тогда из чернильницы. У папы было, правда, вечное перо, но тогда еще в Москве они были в единичных количествах. Папа, как всегда был, приезжает и сустраивал все это. Он всегда снабжал папу сигаретами, кофе, чаем, чернилами для вечной ручки. Это просто вечная ручка. Так она называлась тогда, вечное перо. Это были только золотые перья первые. Потом тоже они остались, это золотое перо.
Второй голос.Она вот так же заправлялась из чернильницы, как особые чернила, да?
Первый голос.Да, специальные чернила для самописок, у папы был такой же пленник, при мне не писал, он предпочитал даже карандашом писать. Часто у него очень рано был артрит, пищеспазм. Он часто утребление отбирал, так что ему трудно было писать. Я вот так вот переехала, он совсем не мог писать ручкой. Он переходил на карандаш или вот в вечный. Так вот мы и жили. Готовили хозяйку, значит, кухню. Кухню ему пользуются, конечно, кухня была.
И в кухне была печка, которую она топила, правда, в самое разное время. Иногда в 11 утра, иногда в 4 дня. так что надо было только подготовить какую-то еду, когда она затопит, остается валяться. Они меня научили рецептам хозяйственным, обе семьи и там и тут были еврейские, поэтому меня научили как фаршировать щуку, но я лучше не знала как сделать простые котлеты. Но ничего, это все. А значит, я тоже впервые осталась хозяйкой дома.
Ухаживала за папой. И помню, когда я уходила в магазин, на рынок, у меня там хозяйка, она меня учила, что так нельзя. Вот вы не торгуетесь, вам перестанут продавать скоро, не будут на рынке отпускать, если вы не торгуетесь. Все равно вам скажут, что морковка стоит 3 копейки, а вы скажете 2. Потом можете и 3 заплатить, но торговаться надо, А то никто вас уважать не будет на рынке. Вот. И так вот мы и бытовали. Да, и когда я уходила каждый день, почти каждый день, значит, ежедневно мы ходили на почту, во-первых, получали, значит, письма.
А отец с мамой, как всегда, у них был договор с первых разлук еще женихом и невестой, когда папа был в Германии, а мама в Москве. И они условились писать друг другу каждый день. И этот договор, бывший в 2012-2013 году, сохранился у них на всю жизнь. И находясь в ссылке, они тоже ежедневно друг другу писали. Не обязательно, не всегда отправлялись. То есть тот же Новососович, тогда на следующий день приходило письмо за два числа сразу.
Новососович появлялся в числе, а второй число, но каждый день письмо. Конечно, почта тогда ходила не в пример тому, что теперь, хотя тогда и на самолетах ее не возили. Но чтобы быстрее дошло, у нас был обычай опускать не почтовый ящик ближайший, а ехать на вокзал и опускать прямо в почтовый вагон. На вагоне поезда всегда был прикреплен. Мы ездили туда, пускали письма, и представьте себе, что в 1935 году почта работала много лучше, чем сегодня.
Я не буду говорить точно сегодня, потому что сейчас мы ни с кем не переписываемся. Но до последнего периода перестройки, когда дальше писали друг другу эти письма, почта работала гораздо хуже, чем в 1930-х годах. Тогда точно мы знали, что на пятый день приходит письмо. Действительно можно было быть уверенным, что он на пятый день придет. И вот сколько все-таки там папа-то прожил уже два с половиной года, то ни одной пропажи по вине почты или телеграфа у нас не было.
И срок приходился очень аккуратно, столько, что позднее, когда папа работал уже над Гегелем, и также эти рукописи все время пересылались взяты вперед, но об этом, наверное, немножко позднее. По утрам, когда я уходила на почту, спросить, мы переписывались не на адрес, а на почту до востребования, и отправлялась письмо, всегда заказным, я спрашиваю, какая есть почта, то я говорю, никаких, ни опозданий, ни задержек, но иногда, может, на один день, ничего.
Это было очень страшно, когда папа начал работать уже в Дангегеле. И, может, вы видели, в отделе рукописи в Ленинской библиотеке хранятся эти 58 тетрадочек с рукописным переводом папы. Значит, он напишет тетрадочку, присылает ее в Москву, мама переписывает на машинке. Или позднее, когда я приехала, жила в Москве, а мама жила в Томске, то я переписывала. Я тоже писала на машинке, ради денег и ради своих надобностей. И ничего ни разу не пропало.
Потому что все-таки рукописи опасно пересылать. Единственная экземпляра, которая работала под Пенсановым, ни разу не была. Значит, цитраточка пересылалась, мама ее переписывала. Посылала один экземпляр на почту. Ну, каждый раз я говорила, ну, пап, я пошла. Неизменно сказал, очень жалко, что у меня такая дочь. На следующий день я забыла опять, говорю, ну, пап, я пошла. Очень жалко, что у меня такая дочь.
Второй голос.Что это значило?
Первый голос.Пошла. Я пошла. Не мог вообще совершенно, если какая-нибудь напрашивается, игрослов или что-то, он же, так сказать, сам не свой, если это не использует как-то. Вы не читали? У вас есть томик с письмами? Не обращали внимание? Там есть, например, письма как раз мне.
Второй голос.Ваши письма я все читала.
Первый голос.Не сомневаюсь. Хотя их мало, но все равно они действительно... Там есть очень интересные письма.
Второй голос.Замечательно. Я даже выписки себе делала.
Первый голос.Вот один такой. Мне 10 лет. Как раз тогда, когда у меня был жених. Мы с ним обнимались, мы жили в хай-скоре. Я помню, папа туда мне прислал письмо. Вот я его теперь перечитывала, но действительно поняла, конечно, надо не играть в девочки 10 лет почему-то, что он там играет. А меня дома, значит, папа всю жизнь меня звал так, и Маргарита осталась. У меня отец был прозвищем не Марина, меня звали Маринаж.
Второй голос.Маринаж, да.
Первый голос.Мне очень это нравилось, но я позволяла только своим. Няня всегда звала меня, потому что она приходила, когда у меня уже дети были свои, она к нам приходила. «А Маринашечка как сказала? А как она тогда сказала?» А я очень долго не говорила. А потом, когда болела корень, и у меня была большая температура, то я во время температуры заговорила. Мне кажется, моя первая фраза, кроме «мама, папа, да или на что-то» было у меня, я сказала, а я пойду в садик и сделаю там маленькую горку.
А до этого я молчала.
Второй голос.Здорово.
Первый голос.Вот, у меня, кстати говоря, Митя тоже в три года заговорил, и это три года мне было ровно, потому что сейчас 31 мая, а здесь где-то, не знаю, в начале июня родился, по-моему, 6 июня, нет, 7 июня родился Сергей. Меня бы принесли, показали. Сказала, конечно, Кука. Протянула руки, но мне его не дали. Заревела и обиделась. Я это не помню, но мне разговаривали. И вот в таком состоянии с температурой я заговорила. И после этого стала разговаривать.
Вообще бывает с детьми так. У меня Митя также заговорил в три года. Петя в три года заговорил. Но зато сразу уже их разумею. а у Пети тоже еще не так делали. Значит, вот я не договорила. В Енисейске он перевел это сам для себя, никогда не думает. Это до сих пор напечатано только в нашей сибирской книжке, напечатано от Дэна Харда. Потом он занимался математикой, он все-таки очень любил математику. И всегда занимался и дружил с этим Лузиным, вот которым обращался за помощи с письмом они еще так вот в семнадцатом году может быть еще два или две зимы какие-то я только не знаю в какую сторону вторая зима была он и лузин и папа во-первых дружили лузин будучи математиком увлекался философией папа будучи философом любил математику и вот он там что-то Я занимался математикой много всего, теорией рядов.
Помню, как однажды он в Енисейске еще пришел, у меня была привычка часто потирать вот так вот руки, потирали руки. А я Лузину нос утер, а я Лузину нос утер. Он что-то там не мог сделать, а меня вышло. Ну, уж не знаю, может, к этому времени и Лузина уже вышла. Но, словом, вот такие вот были отношения. И вот он занимался математикой там тоже. А потом уже, когда были в Томске, ну, как это было, там были письма Шиллера, потом еще какой-то перевод, три диалога Доркли.
А потом, когда весной уже 1936 года, значит, я всю зиму с папой жила, а мама приехала в апреле. Она в сентябре уехала из Енисейска, значит, мы без мамы переезжали в Томск с Норой. Нора нас довезла до Томска и на следующий же день уехала в Москву, потому что я так почти на месяц опоздала с отпуском. Вот, и мы, значит, остались в Аппаде весны. А мама приехала в апреле к папе на дне рождения, привезла ему в первых уже договор социализм на перевод гегеля который очень благородно не знаю кто на когда уже за это время в тридцатые годы издавали гегеля и было передано все кроме феноменологии духа и с папой велись переговоры о переводе это феноменологии но таскать не успели ничего сделать. А здесь знали, что печатать нужно и что предложили. И когда кому-то предложили, как будто бы речь шла о фохте. Знаете фохту? Вот, Валерий Александрович, то он сказал, что это может перевести только к Гусеву Густавовичу. Но вслед за ним и другие отказались от этого, кому-то еще предлагали. Все отказались, сказали, что Кашпет может привезти феноменологию.
Второй голос.Какое благородство, да?
Первый голос.Да, вполне благородно было. Не знаю, все ли были искренни в этом, думаю, что не все. Ну, не важно, важно, что сделали. Важно, что сделали, чтобы договор подписан, и мама приехала, привезла договор на перевод. Ну, папе надо было там кончить немножко, шили уже, и уже с осени, или даже с лета начали.
Второй голос.И в общей сложности сколько он занимался переводом? С лета и до?
Первый голос.Ну, год. Потом я к нему приезжала. Здесь приехала мама к нему, и мы вместе с мамой в конце апреля уехали оттуда. Нам на смену приехала некая Коншина, его тоже друг с молодые годы. И из библиотеки Ленина она вела заведующего и рукописного.
Второй голос.Ее Наталья, по-моему, тоже знала, да?
Первый голос.А?
Второй голос.Наталья ее тоже, по-моему, знала.
Первый голос.Нет, Наталья Ильинична, она была подругой ближайшей Натальи Ильиничны. Потом она, значит, их познакомила. И он очень положился с Натальей Ильиничной, это осталось на всю жизнь такая дружба. Ну, не без романчиков там было. Но она была очень влюблена в папу этого, вот все знали. Как папа, не знаю, по-моему, одновременно тоже было. Но она тоже приезжала к нему в Томск. Правда, не одна, а всегда с кем-нибудь. Или с Лизой Николаевной, или с Маргаритой.
Но здесь папа на девочек. С одной стороны, она была его очень близким другом и помогала ему в смысле работы. Очень образованная и умная женщина была, но с не очень приятным характером. И папа одновременно очень раздражался, но мы вместе, она ему много помогала в деловых отношениях. Вот, так что это был у нас такой праздник с договором. И поэтому следующую зиму, ну летом, значит, первая мама приезжала на все лето, брат приезжал, тут еще Маргарита приезжала.
В следующий год Нора приезжала с маленькой Аленушкой, с полугодовалой Аленкой, приезжала к папе. В общем, все приезжали к нему. То есть из друзей приезжал. И тем не менее, вот уже вторую зиму не удалось сделать так, чтобы все время кто-нибудь был у папы. Все-таки он остался на зиме один. Но что-то ему помогала квартирная хозяйка. А потом напротив жили симпатичные очень люди, тоже высланные из Москвы, тоже как вон, по сути, арестованные и расстрелянные.
Профессор-историк Григоровский. И вот это, они жили семьей с маленькой дочкой. И они, так сказать, папа к ним ходил, как бы в столоваться, обед тянет. Просто носил какой-то сын, но они его кормили. У них няня была, и тоже потом, к сожалению, потеряли среды этой девочки. Когда начались аресты, то уже родители, то ли дальнюю родственницу, то ли близкого друга, вызвали к себе и просили, так сказать, забрать девочку. И они, слава богу, успели ее.
Ей было всего-навсего 7 лет, хотя уже родители были немолодые. У нас еще лет 50, наверняка. Ну, слава Богу, они ее успели отправить вовремя, потому что и мужа, и жену, они оба были высланы, оба их арестовали. И так же, как папу, как после этой выясненности, оба их расстреляли и погибли. А мы, к сожалению, я потеряла связь с этой девочкой. Вот война, потому что мы, они какой-то старушке ее отдали, чтобы помочь этой старушке, часто брали ее на воскресенье к нам домой, или что-то, и я за ней приезжала, и что-то мы ей там шили.
В общем, старались помочь. Но, очевидно, вот за время войны много ведь так вот, понимаете. Я теперь себя очень ругаю. Конечно, надо было проявить больше инициативы какие-нибудь, подать официальные бумаги, может, где-нибудь бы нашлось. Потому что неизвестно, конечно, Сарушка была эта, которая ее взяла. Может, ее уже не было в живых, но так я нигде никаких следов не нашла. Я уж на всякий случай в интернете смотрела, где-то где-нибудь.
Ну вот, уже здесь было спокойнее, когда у папы началась эта работа. Конечно, это очень многое значило для него. Тем более папа, который привык всю жизнь работать так, что он же никогда с нами. Вот за все мое детство папа с нами на даче, мы хотя каждый год уезжали, снимали какой-нибудь там в деревеньке или дачку, или комнату, ну что-нибудь всегда снимали. Папа иногда приезжал к нам на день, но ночевать не оставался. И только один раз, когда мы жили у Полиновых, там такой был художник, они сдавали просто по знакомым.
У них большой дом был, только впоследствии стал музеем и домом отдыха, большого театра. Папе там так понравилось, что он прожил с нами пять дней. Вот это за все, нашу совместную жизнь, было единственное время, когда папа с нами на даче жил. Даже есть фотографии, где он снят в лодке с парусом. Так он там не любил. Он считал, что и вообще никогда никакого отпуска он не брал нигде, никуда не выезжал. Вот здесь он многим пишет, что вынужденный отпуск, вынужденное молчание и так далее.
Второй голос.Он мечтал преподавать в университете в Томске.
Первый голос.Не думаю, что он мечтал об этом. Он не любил преподавательскую работу. Он считал, что это потеря времени и отнимает время от настоящей работы. Настоящая работа может быть только записана в салон. Он даже маме где-то в письмах тех лет пишет, напиши, сколько тебе нужно на жизнь текущую денег, чтобы я знала, сколько набирать уроков. Вместе с тем все говорили, многих же я знала, кто, так сказать, ученики Папина и еще просто люди, которые слушали.
Все наши преподаватели гуманитарных наук, предметов бытности моего в школьные годы, конечно, это все тогда еще не были так распространены. Это пединституты только-только начинались. Все не кончали университет и знали папу всегда. Любой учитель литературы, любой учитель истории знал папу. Я даже очень запомнила один случай, когда к нам в 8 классе пришел новый учитель по истории, читает список, учащихся, все встают, знакомятся, и вдруг дошла до меня моя фамилия, говорит, что вы не родственница, или ты не родственница Густава Густавовича? Я говорю, да, я его дочь.
Что ты говоришь? А ты понимаешь, кто такой твой отец? Я, конечно, ответила, что понимаю. Он говорит, нет, этого ты понять не можешь. Вот этот ответ я записывала, что я тогда обиделась на него. Но как это так? Я не могу. Я знала, что папа очень умный, какие-то отзывы о нем, что говорит, что это чуть не самый образованный человек, какого мы знаем и так далее. Самый-самый я слышала не раз. Поэтому я считала, что он прекрасный.
Он говорит, что ты этого понять не можешь. А когда я выросла большая и взрослая, я поняла, что это не так. Конечно, даже если мне было 15 лет, я не очень представляла себе масштабы всего.
Второй голос.— Марина Александровна, и что же все-таки случилось? Почему не удалось тихо пересидеть эту ссылку?
Первый голос.— Почему что? А почему мы знаем, миленькая моя? Ну кто это знает? Вы, все-таки живущая здесь, в России задаете такие вопросы. Меня это удивляет, когда молодежь задает такие вопросы. Если бы он остался в Енисейске, очень может быть, что ему бы удалось пересидеть. Потом мы много раз жалели об этом. А вот в Томске были все перерестованы, кто там был, независимо от его занимаемого им места и положения в обществе. какие-то простые. Вот у меня пять томов уже есть, называется «Боль людская». Это только репрессированных по Томской области. Правда, не только Томск, а вся область достаточно большая.
Там много, несколько лагерей в Томской области было. Я вам никогда не показала эти книжки? – Ну, я видела, да, по Томской области. – Ну, вот такая вот толщина. Там страниц около около 500 в каждом томе и только списки там не окажем написано 3-4 строчки человек и вот таких вот список 5 томов они даже конечно это можно и расширить теперь еще больше есть список и кто там есть и швейцарии то есть еще церковь актеры дворник или не знаю где-то подавальщиками ресторане Они самые разнообразные люди, уж не говоря об интеллигенции.
Ну как же, брали всех подряд. Каких-то единиц не брали. Как бы больше было взятых или оставленных, трудно сказать. Я сейчас не уверена. То есть, ну, если по сего брать количество населения, конечно, все-таки это меньше половины. Но процентов всего вообще значительное. Когда он стал работать, то, конечно, у него настроение было лучше. Он очень педантично работал. И считал так, что если он переведет страницу в день, то это хорошая норма.
Я к нему, значит, здесь я уехала тогда в апреле, это у меня было в конце апреля. И в следующий раз приехала опять через год. Да, за это время великий вождь сказал, что сын за отца не отвечает, значит, он все-таки был знаком, по-видимому, с Библией, и я могла бы поступать, но где мне было поступить в 1937 году, когда меня в сентябре рожать. То есть я именно в тридцать шестом не могла поступить. Нет, в тридцать седьмом, конечно, в тридцать седьмом же не могла, хотя я имела право, потому что в сентябре действительно у меня родился сынок, и вот, а когда я после вот года жизни в Томске приехала в Москву и вышла Если замуж, то я знала, что мне в сентябре рожать или там в сентябре, и поэтому решила поехать к папе весной.
Было у него в апреле, апрель провела с ним, а осенью уже, к сожалению, никому приехать не удалось, и буквально через несколько дней после маминого съезда его арестовали, уже никого не было с ним в это время. Ну, вот так.
Второй голос.А вот эта история с телеграммой?
Первый голос.Ну, целую тебя. Да главное, я продолжаю говорить, то ли с ней, то ли с вами, не знаю с кем. Повесила трубку?
Второй голос.Да, давно, мы уже говорим.
Первый голос.Мы говорим с вами, а я как бы продолжаю.
Второй голос.Я задаю вопрос про телеграмму, была договорённая.
Первый голос.Была договорённая, поскольку здесь уже с осени начались аресты, довольно многочисленные, то с хозяйкой было условлено, что если за отцом придут, то она пришлет телеграмму. Вышлите шапку. Уже же мама уехала оттуда 20 октября, а 26-го была послана соответствующая телеграмма. Значит, ну мама-то ехала дней пять тогда, долго ходили поезда. Так что мама только день-два, как приехала в Москву, как пришла, вышла эта телеграмма. Вышлите шапку. Ну ладно.
Переписывали с хозяйкой. Она, хотя у отца был обыск, пришли за ним днём, 26-го. Тоже мама была в Москве, мы успели получить от него телеграмму. Поздравляю всех приездом мамы. На следующий день пришла телеграмма, вышлите шапку. Вот. И хозяйка не только, значит, шапку она не выслала, но выслала нам письмо, которое они, несмотря на обыск, оставили недописанное письмо лежать на столе. Она его положила в конверт и прислала нам. Все это письмо напечатано в книге вместе со всеми имеющимися письмами.
Ну, а дальше что? Никаких сведений, никаких, нет, передача там в то время разрешалась, мы из Москвы посылали, я забыла теперь сколько-то, сколько-то можно было денег послать, и какую-то маленькую передачку было, в общем, там было, так сказать, нормированный продукт, я не знаю, там столько-то папирос, столько-то сахара, столько-то масла, какие-то, ну, несколько номинований, ну, маленькая такая посылочка получалась, свёрточек килограмм.
Помню, что можно было то ли масло, то ли свиное сало, потом сахар. Не помню, что еще там можно было посылать. Потому что можно было посылать, мы посылали. Посылали всю зиму. Посылали и посылали. Потом говорят, что, может быть, его когда-нибудь переслали, а может быть, выслались тоже, но не возвращаются обратно, не переводят. Значит, наверное, он сидит в тюрьме. Хозяйка тоже говорит, что она пробовала зайти в этот соответствующий орган, никаких сведений не дают.
Ну и мама весной поехала в Томск. Не помню, в март или в апреле. И в окошечко ей сказали, что осуждена 10 лет строгих лагерей без права приобретения. Когда осуждена? Что? Куда? Ничего. Больше ее, если не было. Ни на одно заявление больше, ни на одного ответа не приходило. 10 лет кончились, конечно, тоже никаких сведений, но тогда мы еще не знали, что 10 лет без права приписки означает расстрел, просто догадывались, что вряд ли он уже жил.
Но после книжки Солженицына архипелаг ГУЛАГ уже были раскрыты секреты. И тогда здесь, когда открылись архивы, то мы с Мишей Поливановым, это старший внук деда, значит отца моего. Но ему было 5, или даже не было 5 лет, когда отца вторично арестовали. Но все-таки он хотя бы помнил деда. Помнил, что у него очень много карманов, что во всех карманах конфеты лежали. А папа очень старался. При этом мог ему показать, какой он хороший дед.
Там в ЛКВД нам дали возможность ознакомиться со всеми, так сказать, то есть не со всеми, они, конечно, не все дают. Совершенно мне потом стало ясно, что вообще, хотя бы я якобы считала, что архивы открыты, например, такая мелкая подробность, что нигде, ни на каком заявлении, ни анкетных данных не записано, скажем, в какой камере он сидел. Вот не может же таких сведений не быть в тюрьме, а этих сведений нет. Значит, ясно, что там не все бумаги, которые они иногда читают.
Но, так сказать, бумаги о самом деле, какие-то, так сказать, были допросы, ну, допрос совершенно ясный. Когда мы на следующий же день, как мы приехали в Томск, да, поехали мы, потому что из Томска приехал человек для нас незнакомый, Он разыскал нас и сказал, что найдены дела ШПЕТа, и что можно переехать и дают ознакомиться с ним членам семьи. А что они, в свою очередь, это и университет Томский, и есть такой вольный гуманитарный семинар, они уже очень заинтересовались, стали хлопотать, обнаружили, что дом, в котором отец жил в ссылке, целый стоит на своем месте, что даже там те же люди живут.
Ну вот они разыскали нас, все это рассказали, что 16 ноября текущего года, с 1937 года он уже был расстрелян. Ну и они стали хлопотать, томичи стали хлопотать, чтобы разрешили, во-первых, дом цел был, во-вторых, чтобы на доме разрешили поставить мемориальную доску, чтобы вызвать всех нас, найти родственников, но они действительно нашли очень благополучно. И легко. Знаю, что скричит. Мамы тогда уже не было в живых, но мы все были.
И после этого мы связались с этими томичами, которых тогда мы не знали.
Второй голос.Это какой год, Марья Хрусталовна?
Первый голос.– Это был, ха-ха, подождите, вот вы меня в расползу советили. Восемьдесят восьмой или восемьдесят девятый, пожалуй, восемьдесят девятый, весной восемьдесят девятого года.
Второй голос.Да-да, точно, точно. – Как раз мы с вами познакомились в это время где-то.
Первый голос.– Апрель восемьдесят девятого года, как раз только что умерла Маргарита.
Второй голос.– И Михаил Константинович потом написал статью.
Первый голос.– И потом Михаил Константинович, то есть Миша Поливанов, Он написал статью, в общем, первый такой краткий биографический очерк у папы. Потом они устроили, мы списались с организаторами этих вольного гуманитарного семинара, приехали в Томск. Все к нам не добились открытия установки мемориальной доски на доме, где он жил, и проведения семинара. И на этом семинаре договорились о том, что будут, так сказать, во-первых, издать книжку о периоде Томской ссылки, которая так и называлась «Шпет в Сибири. Гибель и ссылка».
Сперва хотели написать пост «Шпет в Сибири», потом его внук один заметил, что это какая-нибудь болезнь, вроде ящера. Сибири. Нельзя так писать. И тогда придумали заглавие такое, что значит Шпет в Сибири, гибель. Ссылка и гибель. Ссылка и гибель. Вот. И мы приехали. К открытию мемориальной доски при нас отправили. Первый день нас очень хорошо встретили. Приехали Миша и я. И нас встретили. Значит, я жила у У Веленчиков, то есть это наши бывшие хозяева, где папа прожил два с лишним года дома.
Уже к тому времени была только их дочь, которая при нас была девочкой. Уже родителей не было. Хотя, говорят, совсем не за несколько лет до этого умерла хозяйка. Но все равно уже люди, которые... Но они, эта девочка, ей было лет 10-12, она помнила папу, она помнила. Вот, она же рассказала, как во второй раз рисовали, что пришли днем, что недолгий был обыск, что он ушел очень спокойный, совсем упростился, и ушел. Потом от хозяйки пыталась, мама уезжая, оставила ей квитанцию, там был отдан ремонт, его зубной процесс.
И она так пишет в письме, что даже при всей моей активности мне не удалось их уговорить принять этот, так сказать, передать этот протез, потому что у него язва желудка, конечно, это необходимо было, но никаких сведений там нигде, ничто. что он никак, так сказать, ни разу не удалось узнать, пока мама не поехала туда весной уже. И вот через полгода только сказали, что он, так сказать, наказан на 10 лет строгих лагерей, а здесь уже, благодаря этим открытым архивам, узнали, что он расстрелян такого-то числа.
16 ноября 1936 года уже приговор приведен в исполнение.
Второй голос.Марина Густавна, а ведь была же еще официальная реабилитация?
Первый голос.Да, была такая полуофициальная реабилитация. Она считалась вполне официальной, но как потом выяснилось, что ее признали неофициальной. В период оттепеля Хрущевского, хотел сказать, царства Хрущевского владычества. Не знаю, какое слово. Правление. Правление, правильно. Это потом не читалось. Мне сказали, что это не счет реабилитации, потому что там нигде не написано. Реабилитирование, но не написано, что справка о реабилитации.
А просто справка дана в том, что дело прекращено за отсутствием состава преступления или что-то в этом роде. А мне уже на словах, когда мы приехали туда в Томск с Мишей Поливановым, значит, в октябре, в ноябре этого же 89-го года, вот на открытие доски, И на следующий же день пошли в НКВД, нам дали его документы. Мы все смотрели, сказали, можете списывать, что хотите, пожалуйста, кроме имен сотрудников. Сказали, нас вот нисколько не интересуются имена сотрудников, не в них дело.
Как странно, обычно все наоборот говорят, дайте, кто подписывал приказ и так далее, или что мы посмотрим в глаза ему или внукам, пусть они сказали, что нас это не интересует, нас интересует только дело.
Второй голос.Марина Уставовна, вот такой вопрос я хочу в конце просто спросить вас об этом. Кто-нибудь, когда-нибудь, в какой-нибудь форме, от лица государства... Что? Кто-нибудь, когда-нибудь, в какой-нибудь форме, от лица государства или власти
Первый голос.принес извинения нет конечно конечно нет не только нам на никому из всех этих миллионов осужденных до сих пор никому да вот это потом вы мне сказали что вот хрущевская ребят это хотя она вот написано было что дело прекращено и при этом был приложен документ смерти выданный томским загсом и что и И написано там было так, что скончался 23 марта 1943 года от воспаления лёгких. А вот здесь, когда уже мне сказали, вот когда я приехала в Томск, сказали, что объявлена новая дебилитация 90-го года всех осуждённых в сталинский период.
И действительно я подала заявление, будучи в Томске, что прошу реабилитировать, и мне выдали вторую справку, где действительно написано, справка о реабилитации, написано, что он реабилитирован, и сказали, что можете получить новое свидетельство о смерти. Значит, я тоже все выдала документы, будучи в Томске, и, приехав в Москву, получила письмо. Вскоре вы из ЗАГСа получите удостоверение об истинной причине смерти и, так сказать, заключения и реабилитации вашего отца.
Второй голос.До сих пор мы получили.
Первый голос.Получила. Получила из АКСа. И вот даже в книжке. Тогда, когда мы приехали, значит, первый день, на второй день пошли в НКВД, значит, с Мишей списали все это дело. Просто в тетрадку. Миша с одной стороны писал, мы так садили, он левую стороне писал, я правую. Это специальный дел, был очень короткий, и там два допроса в первый же день, один и тот же день. На первом допросе только анкетные данные, стоят на каждой странице, как положено во всех этих допросных листах, на каждой странице внизу подпись отца.
Дальше идет допрос номер два от того же числа, и уже подпись не отца, а какие-то закорючки вместо его подписи. То есть совершенно явно, что подписи подделанные. Ну и там такие вопросы и ответы, которых вообще никогда в жизни быть не могло. И отец не разговаривал таким языком, как там написано и так далее.
Второй голос.То есть всё нарисовано?
Первый голос.Да, всё. А потом даже пришёл Коэти, сказал, что у нас есть выписка об этом деле, зачем вы пишете, мы вам дадим выписку. Ну выписку нехорошо пересказывать, нас всё равно, конечно, интересовало фактическое дело. И совершенно явно они так сказали. Мы, говорит, другие теперь, мы все понимаем, что было тогда. И, конечно, они работали по сценарию. Потому что вы-то читаете одно дело, а мы-то читали много дел, только мы знаем, что разные следователи разным заключенным задавали одни и те же вопросы и получали одни и те же ответы. Значит, ясно, что это фальшивки все.
Ну, я просила произвести экспертизу на счет подписи, но это никак, осталось без ответа, так сказать, новые сведения и документы, второй документ о смерти такой же, точно на государственной гербовой бумаге с гербовой печатью Советского Союза. Вот так он в книжке напечатан на одной стороне, на одном развороте, 56-й год, на другом, значит, 89-й год. Там было 43-й год, а здесь 37-й год, 16 ноября расстрелян.
Второй голос.Марина Густавовна, ну что-нибудь в конце, подытоживая?
Первый голос.Подытоживая, ну что скажем, что после этого семинара, значит, во-первых, вот постановили напечатать, издать книжку такую, потом шло систематически проводить шпетовские чтения, но так, как хотелось, их, конечно, не удалось проводить, сперва хотели через каждые два года, но, в любом случае, до сегодняшнего дня, с 89-го прошло пять таких свиданий только в Томске, уж не говоря о том, что сейчас, в общем, не только еще в каких-то городах было, Может даже нам не сообщали, потом узнали за одним числом в Ростове, кажется, было где-то, забыла, в каком-то городе на Урале было.
Сейчас уже было даже и за границей, в кое-каких странах, даже раньше начали заниматься трудами и работами шпета. А сейчас, два года назад была в Борзо конференция, посвященная только работам Шпета, персональная такая, а то на каких-то, во всяком случае, слова и напечатать стали в вопросах тогда, уже в 89-м году первый вышел, повторных изданий отца. А сейчас вот много работается над его рукописями, напечатаны те вещи, которые никогда не были, так сказать, изданы и напечатаны.
В продолжение сейчас вот издал пять книг. А я после этого визита в Томск и общения с моим внуком, который для первого же чтения подготовил доклад работы Шпета. Он очень образованный был молодой человек, хотя он был физик, но он, так сказать, читал все работы Шпета, и, так сказать, мог, так сказать, кто-то даже сказал, что даже не скажет, что он не философ, а физик, что можно подумать, что он профессионал-философ. Настолько он был хорошо образован и подкован.
Но я совсем в философии не разбиралась, никогда не занималась ею. Пробовала читать отца, и то у меня не очень получилось. Но после попыток Миши вернуться и всех других, я поняла, что тоже, тем более вскоре Миша заболел и умер, Я поняла, что все равно надо так или иначе заниматься работами шпета, которые в основном были сданы рукописи. Все материалы за все эти годы, какой бы даже отдельный листок не подался, написанный пакетным почерком, мы складывали в определенный чемодан и берегли их вот так и думали, что когда-нибудь кто-нибудь появится, кто заинтересуется, кто будет заниматься. И я сочла своим долгом просто хотя бы разобраться в этих рукописях. У отца еще очень трудный почерк и тяжелая для работы разборки. Просто переписывать их, чтобы, а вось, когда-нибудь найдется человек, который заинтересуется, выучится. Оказалось, не один такой человек, а довольно много людей. И, так сказать, главная среди них вот щедрина Ирина Татьяна, которая приехала уже на какие-то третьи шпетовские чтения, узнав, готовясь к защите своей кандидатской диссертации, которая уже была посвящена шпету,
приехала, эти шпетовские чтения сказали, что можно ли мне присутствовать, я занимаюсь шпетом. Я сказала, конечно, сказали, что это за вы все. Вот она уже и готовясь к кандидатской диссертации, уже прошла первый доклад о Ашпете, а в дальнейшем уже защитила теперь давно и докторскую диссертацию о Ашпете, и издает том за томом его сочинения, как старых, так и новых, никогда ранее не осуществленных. Правда, все рукописи неоконченные, это и отец знал, что у него многие есть первый том и нету второго.
Есть, скажем, материалы ко второму тому, но, тем не менее, второго тома как такового не было. Ну, вот по этим материалам кое-что и конструируя, восстанавливая, издается ныне, теперь его. Все, что находим.