Первый голос.Пробу микрофона. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.
Второй голос.Раз, два, три. Нормальный контроль, да? Нормальный. Нормальный? Давай тогда останавливайся.
Первый голос.Творческий вечер. Татьяна Михайловна Ильозова. Рады было упростить у меня свою бумажку. Как написано? Вот как начинается самое крутое.
Третий голос....учительным зрителям, которые так рвались. Исторический вечер, к тому были свидетельства, и спрашивали билеты. И я знаю, просто у меня в семье были скандалы, требовали, не выучив урока, идти все-таки на этот вечер. Младшее поколение, ну не знаю, наверное, тут и сидят сейчас в зале. Это все так. Но самое главное, вы знаете, что я должен уходить. Я дисциплинированный человек, и очевидно, я, наверное, должен был бы выступать или перед, или после фрагмента из фильма «Тритополя на плющике».
Убегаю я только потому, что мы с вами коллеги в этом смысле, и меня ждут студенты, с которыми тоже надо работать. Но вот что самое главное я хотел сказать, это, конечно, о вашем творчестве замечательном. И вот что мне кажется в нем самое главное и особенное. Многие режиссёры, актёры, художники усиленно ищут свой стиль, так бы я сказал.
Четвёртый голос.Из картины в картину, они хотят наоборот найти что-либо то единство, свою единую тему, свой тот неотличимый почерк, если можно так сказать. У вас же совсем иной подход, и на мой взгляд, конечно, мне более близкий и, мне кажется, наиболее плодотворный. Это когда вы, в общем-то, ту тему, к которой вы подобрались, вы в нее входите целиком, и она уже диктует этот стиль, и она диктует форму, потому что вы сживаетесь с этой темой, с этими обстоятельствами, людьми.
И поэтому все ваши фильмы, может быть, их не так много, как у некоторых режиссеров, которые как раз нашли этот свой единый стиль, но они так различны, они так не похожи друг на друга, эти фильмы. Может быть, даже могу тут сказать смело и абсолютно в этом смысле, понимая вас, вы даже, по-моему, пытаетесь в каждом новом фильме не повторять даже тех актеров, которых вы, несомненно, любите и любили по предыдущим своим работам.
И это я тоже понимаю, потому что вам кажется, и вы так понимаете, что вот это-то должно быть уж ни на что не похоже, потому что как сама жизнь и тело этой жизни не похожи подчас друг на друга. Вот так вот они должны быть отличны, так они должны быть глубоки, а раз они глубоки и всеобъемлющи, они будут разные. Вот это самое, по-моему, ценное. чтобы не ошибиться, чтобы стук вашего, так сказать, сердца вдруг совпал с тем, как стучат на какую-то волнующую, так сказать, тему сердца многих, и от этого успех, несомненный успех ваших картин и такая популярность.
Итак, я, боясь нарушить рекламу, хочу сказать, что вот сейчас говорят, в последнее время начали говорить, что главное все-таки уже не количество, а качество, а вы это вот делаете в искусстве давно, и мы вам за это все очень признательны и благодарны, и не торопим вас,
Третий голос.потому что вы сами знаете, когда начать и что начать.
Четвёртый голос.И это даже уже делается в некоторой вашей тайне, которая нас всех манит. Спасибо вам.
Второй голос.Где она и создала телевидение, вот это великое условие. Как тут быть, я даже не знаю. Хвалить ее за это или полицай. Но, вероятно, с точки зрения кинопроката она сделала большое выступление. С точки зрения зрительских интересов она сделала доброе дело. Далее. Нас реализует несомненное наступление матриархата. Мне давно эта мысль уже кажется, уже за пределами шутки. Хотя плохо, и уж сейчас, словно, есть народ сидит с точки зрения, значит, вот, разделения по ближникам пола.
Обычно в длительном записи 80% женщин. Они привлекают больше интереса ко всему, что происходит в современной мире, в искусстве в частности. И это сказывается на том, что женщины захватили известные степени площадки в кинематографе. Давайте просто будем считать. Вот одна Татьяна Михайловна, а следом за ней там Борис Ишепий, который танкировал в рамках, там очень много, в общем, сегодня солнцем и так далее. В общем, мы насчитали недавно 12 отлично действующих женщин-дивизионеров.
Она занимает среди них, вероятно, самое, так сказать, значительное и принятое всем зрителям место. Как это произошло? Произошло это в связи с тем, что она человек умный, истребился. Я считаю это главным комплиментом. Потому что у нас спрашивают, какое качество вы представляете самому интересному человеку? То есть не надо долго думать, чтобы ответить. Ум, ум, ум. Пусть, скорее, это слово так. Все остальное из него происходит. И талант из него происходит, и интерес к жизни происходит, И происходит многое-многое другое.
Затем она человек терпеливый, так как вне терпения создать фильм невозможно. Тут надо сначала набраться терпения с тем, чтобы этот фильм был поставлен вообще, чтобы он был получен в нескольких родительских производствах. Повторюсь, надо иметь терпение, чтобы подобрать исполнителей, которые заняты сейчас на театрах и с трудом находились для фильмодробов, все это пережить. Затем, работать с людьми в кинематографе тоже, без терпения, не будет.
Все это у нее есть, поэтому я вижу в ее работе бесконечно блящуюся перспективу, входящую в даль будущих лет. У меня рядом будет много дел очень интересного. Я согласен в бедной степени с этой задачей, В смысле, что тут особенно дорогие все не следуют, но и особенно задерживаться тоже не нужно. Это я уже говорю просто так, значит, сотрудники ее судей Горького, так как планы судей Горького тесно связаны с ее деятельностью. Я люблю ее картины, ибо вижу в них прежде всего человечность.
Если проследить за тем, откуда был успех у картины «Семнадцатый мгновение истории», то прежде всего из-за нарушения традиционных кондиций так называемого детектива, понятно, что широкого, здесь в высшей степени пересмотренного, я бы сказал, Татьяны Михайловны. Она создала некое поле сочеловечности, в котором действуют люди разного значения и, если хотите, даже стоящее поле в сторону Балихана. Почему-то, значит, один из главных персонажей гитлеровского лагеря, которого исполняет артист Борневой, вдруг стал так интересен зрителю, потому что он переступил через клише, стал быть вот такого гестаповского, понимаете, зверя и создал тип очень опасный и страшный, совершенно не имеющий средств.
Это все было достигнуто и отмечено с артистом. Я уж не говорю о работе Тихонова. Ему подойдет время. Он здесь тоже, конечно, как-то поднялся на какую-то новую ступень достижения. А это не главное в работе режиссера. Главное так повернуть явление, чтобы оно находилось в новой своей стороне. И надо это сделать сумерно. И мы все ее соратники сумели это оценить. Поэтому считаю, что успех не случайный, не приходящий, не просто сенсационная тема, поставлен сенсационными средствами. Здесь нечто большее, здесь много успеха. Несколько жанра, сколько мыслей человеческих есть в другом сердце. Вот в какую я принес бы другую деталь.
Теперь стали быть просто личные наши человеческие отношения. В домашних спектаклях. Отлично, по-моему, в «Корме», где Инна Макарова играла главную роль, и, по принципу, успех, который там не сопутствовал, была выбрана для исполнения Юги Шевцовой в картине «Молодая ларь». Там Татьяна Михайловна начала свою журналистическую деятельность. Она помогала родить этот спектакль, который был театральным актером. И снимала, получала в своей журналистической деятельности какие-то сцены, снятые в Краснодаре, всеми же летами.
Вот видите, какой дальний расход и дальний интерес. Мы любим ее. Она есть одна из основных сил, берущихся в дневник Ольфа. Она есть в огромной степени всегда нашей надеждой и уверенностью в том, что и дальше не пойдет так же хорошо. Я желаю и приглашаю при всей этой прекрасной методической собрательстве самых лучших новых успехов.
Пятый голос.АПЛОДИСМЕНТЫ Пытаться что-то рассказать за 7 минут, конечно, невозможно. Я подумал, что, наверное, надо рассказать про то, про что никто не рассказывал. Про самое начало. Я не учился на одном курсе с Таней Леонидовной, но учился в одном институте. Я не снимался у Тани Леонидовны никогда. Я никогда не преподавал, так что, в общем, я выступаю исключительно как просто человек, который просто рядом прожил 34 года с ней. А было это очень смешно вначале.
ГИК тогда был очень смешной, потому что это ГИК был послевоенный. Все были голодные. В ГИКе абсолютно ничего не было, кроме одного сломанного аппарата. Даже стульев не было. Было очень холодно, но было прекрасно весело и прекрасно дружно. И все люди, которые учились в это время в ГИКе, вот на моей памяти сохраняют всегда самые нежные воспоминания об этом времени, как о самом прекрасном и радостном времени в их жизни, несмотря на всю тяжесть этой жизни.
Потому что, наверное, это было связано с величайшим нашим праздником, с нашей победой, с окончанием войны и с началом жизни. Тогда снималось в советском кинематографе 7 картин в год. Сейчас это даже страшно представить, тогда, когда мы приходили на производство. А все мы были, в общем, уже люди взрослые, потому что у многих из нас отняла несколько лет война. И поэтому тогда группы, например, создавались очень интересные. И вот у нас была такая группа, у нас на студии сейчас работает режиссер Борис Бунеев, который кончил раньше нас, и у него была потрясающая съемочная группа, на мой взгляд, значит, страшно интересная.
Значит, режиссёром-постановщиком был Борис Бунеев, вторым режиссёром был я, ассистентом режиссёра была Леозова, значит, ассистентом по реквизиту, главным, кончившим в ГИК уже, главным оператором был Гавриил Игиазаров, ныне режиссёр. Вторым оператором был Вячеслав Шумский, ныне оператор, снявший огромное количество картин. Ассистентом оператора была, к сожалению, уже сейчас покойная, замечательный наш оператор, выдающийся оператор Рита Пелихина.
я не буду перечислять другие пункты но я могу только вам сказать совершенно точно татьяна михайловна может подтвердить что в момент когда мы приехали на съемочную площадку и надо было начинать снимать фильм полтора месяца ни одного кадра этого фильма не было снято невзирая ни на какие так сказать планы потому что все считали каждый отдельный что этот фильм надо снимать так И не давали снимать режиссеров ничего. Кроме споров и доказательств, что кто-то из нас умнее и кто-то знает лучше, ничего не происходило. Мы сейчас вспоминаем страшном удовольствии, в общем, со смехом. Потому что, ну, это, конечно, было смешно.
А дальше, вот я сразу должен сказать, что я должен поблагодарить Татьяну Михайловну за то, что я снял свой первый фильм, потому что в этом первом фильме, опять же, Татьяна Михайловна была вторым режиссером у меня. И, значит, кончился тоже плачевно в один из дней, когда мы смертельно с ней разругались, потому что она тоже, конечно, знала, как надо снимать фильм, я тоже знал, как снимать фильм. но в общем результате все таки мы этот фильм сняли назывался он земля и люди этот фильм но уж потом значит наконец правда я у тебя был ассистентом на твоем дипломе но уж потом мы так сказать начали работать на равных и тут вроде как все наладилось я вот здесь говорил о том о том, что Таня сняла немного картин.
Ну, в общем-то, если сосчитать одни 17 мгновений, то, в общем, она сняла гораздо больше картин, чем многие из нас. Так что довольно много картин сняла. И я вот всегда смотрю на нее и думаю, вообще, конечно, режиссура — это дело не женское. Но вот Таня Левознова очень ярко это опровергла. Причем самое удивительное для меня, Я когда встречаю некоторых режиссеров-женщин, они у нас есть, даже мне идея в голову пришла, что нам привезти фестиваль международный режиссеров-женщин и посмотреть, как они делают кино.
тогда встречаешься женщину в кино она как-то больше похоже на мужчину вот так никогда не было похоже на мужчину она ухитрилась сохранить при этом все свои все свои так сказать чисто женские качества и чисто женские обаяние свидетельство этому сегодняшней сценой я просто подумал что если кто-то из нас справлял такой же творческий вечер и вокруг него сидели бы только актрисы которых он снимал то наверно завтра его где-то разбирали сегодня это все просто нормально в общем эти мужчины совершенно спокойно совершенно искренне совершенно честно могут сказать что они очень любят и любят всю жизнь с того момента как с Мы с вами познакомились, Таня Леосна.
И даже как сегодня я получил письмо из одной страны, от совершенно непонятного мне человека, я бы вам пояснял, кто это, так они могут понять, который с дикой радостью почему-то писал мне о следующем, что, значит, невзирая на все происходящее на Ближнем Востоке, на Хамеи, на бездомного шаха, как он его назвал, Нас, значит, там все события, которые происходят в мире, в Сирии сейчас с огромным успехом по телевизору второй раз показывают «17 мгновений весны».
Ну и действительно, я могу подтвердить, я узнал такую вещь, просто точную, что Министерство реферс-станций в момент демонстрации фильма «Семнадцатая весна» вынуждено было включать дополнительные мощности, электромощности. И это правда. А Министерство, значит, ОГОС Кино терпело крупные убытки. Это тоже правда. Картины, которые снимает Таня, здесь уже много об этом говорили, они действительно всегда очень человечные, я хотел сказать только то, что о чем они говорили, потому что сейчас будут говорить, наверное, эти люди.
Это актерские картины всегда. И я думаю, что вот поэтому, вот она, конечно, и пусть не обидится на меня, сидящие здесь актеры, которых мы прекрасно знаем по многим работам и другим, что она удивительно умеет в своих картинах создать ансамбль из самых разных, в общем, актеров, очевидно, которые как-то проникаются, в общем, ее мыслями, ее чувствами. Я бы даже сказал, что она произвела, она создала, одна из ролей сыгранных в её фильме всегда вызывает у меня удивление, потому что, по-моему, эта актриса абсолютно неуправляема. Я её этим ничуть не обижаю, потому что она яркая индивидуальность, так сказать, сама всегда снимает.
И все, что у Татьяны Леозовны, она играла так, как играют актеры у Татьяны Леозовны. Я даже не буду произносить фамилию этой актрисы, но я думаю, что сейчас будут, наверное, фрагменты и так далее из этого фильма. И это здорово. Таня, я не боюсь этого сказать, что за последний год Таня Леозовна привела много горя. Много горя. И то, что мы сегодня на этом вечере, и то, что она вот такая, это тоже ее огромный человеческий подвиг, о котором хочется говорить.
Я желаю ей только одного, как можно скорее, тем не менее, начать новую работу, потому что этой работы ждут люди. Вот я все это себе выяснял. Отметки в искусстве в общем ставят время, это все знают. И вот я всегда думаю, вот какие картины остаются? Очень часто мы сталкиваемся в кино с примерами, когда картины, которые произвели на нас огромное впечатление, которые, значит, породили огромное количество статей, получили огромное количество наград, потом вдруг, значит, гаснут и пропадают. И в общем их не смотрят.
И есть картины, которые смотрят и через много лет, и через 10, и через 20. И я открыл для себя, что все-таки это картины, которые наполнены человеческим чувством и собственным сердцем. Вот я думаю, что к такого рода картинам относятся картины Тани Лезвия.
Первый голос.В бумажке вот это написано. Желательно несколько слов о педагогической деятельности Татьяны Николаевны Борзовой и о фильмах «Рано утром» и «Интокия».
Третий голос.А я про это не выучил, не знаю. Знаю только то, что знаю. Знаю, что у нас такой педагог, который вообще в этот же отчет своим телевизором обязан какие-то знания, умения, любовь к искусству, любовь к жизни в искусстве.
Первый голос.Но еще он не мог, наверное, проникать любовью к какой-то педагогической деятельности. Умение передавать людям все то, что мы знаем.
Третий голос.Не хранить, не держать у себя где-то это в запятых, а обязательно передавать людям. Второй раз общается в своей жизни.
Первый голос.А сейчас в Медведь ведут курс режиссеров и актеров. И вы еще не знаете, или знаете лучшего курса, вам уже некоторые известны. Вы знаете Жанну Голодову, вы знаете еще каких-то людей, которые я сейчас не запомню.
Третий голос.И потом будет сегодня выступать и выйдет целый курс Татьяны Михайловны.
Первый голос.Татьяна Михайловна, вы должны склянске, а не нигде.
Шестой голос.Я даже не знал, что мне придется выступать. Действенность картины, нужность картины, наверное, определяется еще ее и временем. И буквально каждый год, ну, вы понимаете, естественно, что я как-то за этим слежу, в течение, наверное, 62-го года картина идет каждый год буквально. Итак, 9-го числа по 4-й программе я обратил внимание, она тоже идет. Значит, эта картина нужна. И в этом очень большая заслуга Татьяны Михайловны. Вы знаете, я как-то все наши отношения с Татьяной Михайловной, творческие отношения, я как-то так через какую-то призму всегда рассматриваю. Меня поражает вот эта плеяда людей. Вот, к счастью, ушел Сергей Аполлинарич.
Вы понимаете, мы все его знаем. Профессор, академик, великолепный мастер кино, педагог, человек с какой-то большой гражданственной позицией. И все его ученики буквально обладают этим. Все. И в первую очередь Татьяна Михайловна. В их картинах, в их какой-то личной, что ли, я не знаю, жизни превалирует человечность, чуткость, человечность и в картинах, и в личной жизни. Вы знаете, я и работал с учениками Сергея Принаревича, и как-то так вот был очень знаком, так вот приходилось встречать, разговаривать, понимаете. Они все как один, великолепного мнения о своем учении, они все его пародируют, все его пародируют удивительно, но все с какой-то удивительной добротой его пародируют.
И все друг о друге огромного уважения. Где бы они ни работали, на Мосфильме или на студии Горького. Это меня поразило. И какая-то у них взаимная лоха чувствуется. Они друг друга поддерживают. И у всех у них удивительная гражданская позиция. У всех. И в первую голову у Татьяны Михайловны Лиозновой. Вот эта доброта, человечность, гражданственность меня покоряет во всех людях, и прежде всего, я это могу говорить, потому что я, так сказать, вроде как посторонний человек для кино, я артист театра, и поэтому меня это как-то со стороны очень видно.
И меня очень поражает, скажем, я всегда видел Сергея Полинаревича в Доме кино, на просмотрах своих учеников. Он все время присутствует, и сейчас меня тоже тронул живот, он присутствует. И то же самое в его учениках, то же самое я видел у Татьяны Михайловны. Еще я помню на картине Евдокии, он был просто, по-моему, заведующий милышами, или что-то вроде этого, Коля Губенко, он никто не был вообще. И с каким-то радостью, с каким-то восхищением Татьяна Михайловна мне говорила о том, что вот какой талантливый растет, а он вообще ходил в килогрейки, вот такой вот, понимаете, ничего абсолютно себя, абсолютно ничего не представлял, понимаете, и там сидел на третьих, никогда ничего не показывался.
Но она уже видела в нем большого мастера, большого художника. Она мне об этом говорила, что, ох, какой талантливый мальчишка у нас, смотрите, и вы все знаете, какой замечательный вырос и артист, и художник, и режиссер Николай Губенко. Вот это вот предвидение, которое передал Сергей Аполлинарич ученикам и Татьяне Михайловне, вот очень дорого. Единственное, что мне лично очень жалко, что он не передал одного свойства им.
Умение распыляться. Понимаете, потому что вот она сейчас работает, Татьяна Михайловна, педагогом. А я хочу ее видеть как режиссера. Хочу видеть ее, чтобы она ставила картины, чтобы это видела. Вот это вот, к сожалению, я буду очень рад увидеть ее как режиссера и, так сказать, аплодировать ей очередной ее 18-й весне.
Первый голос.Представление нашей страны в картину переводили на испанский язык, русского языка.
Третий голос.Таким образом, эта картина приобрела еще второе качество,
Первый голос.качество сердечной русской дружественности невероятной. Вы сейчас будете переводить ее друг другу, потому что она будет по-русски.
Третий голос.И так, фрагмент из картины Кадзио Михайловича.
Седьмой голос.Милого председателя выпускать к микрофону людей, совершенно не готовящихся к этому, Я думаю, это вообще хорошо, конечно. Спасибо, да. Несмотря на то, что вы слушали тут небольшие музыкальные отрывки, я имел честь быть приглашенным Татьяной Леозновой на эту картину. Здесь довольно много музыки. И должен вам сказать, что с музыкой у нас режиссеры обращаются варварски. Они часто не понимают ее, не умеют ее оперировать, не могут делать так, чтобы у людей создавалось определенное настроение того, что мы не видим глазами.
Показать, как музыка может передать настроение артистов и обстоятельств в этот момент. Татьяна Леознова это умеет делать потрясающе. Возьмите 17 мгновений весны, вспомните прекрасную музыку Таравердиева, вспомните, как интересно, как выразительно она стояла, как нужно, как необходимо она была в каждом куске. Это умеет делать Таня Леознова. Вспомните, какие выразительные были мелодии. Ведь Таравердиев специфический композитор.
Он мог написать иначе, более свойственно. Но Таня его заставила писать так, как ей нужно. Это умеет сделать Таня Ленозова. Я сделал с ней всего одну картину. И поверьте мне, после того, как мы ее закончили, я был счастлив. Я не говорю, что там получилась какая-то особая музыка. Но она нам была нужна. Она была нужна картине, она была нужна мне. Я в тот период даже себя немножко на время называл. Я сделал потом много разных фильмов.
И сейчас работаю в кинематографе. Но должен сказать тому, чему я научился в фильме «Рано утром», который вам так сейчас понравился, Я проношусь сейчас по другим каким-то сложным, каким-то хорошим, каким-то плохим фильмам. Этому меня научила Таня Леопольдова. Я глубоко ей признателен. Я рад, что у нее сегодня такой праздник и что все мы здесь счастливы, радуемся за нее и верим в нее. И мы знаем, что придут в нее фильмы прекрасные, интересные, человеческие.
Счастье!
Третий голос....как он объявил.
Первый голос.Вы позволяете, чтобы он, кстати, был подготовлен?
Третий голос.Сейчас выступит подготовившийся, видимо, к этому выступлению ученик Татьяна Миколаевна. У вас будет ее гос. А что они сделают, это мы сейчас узнаем. Никто не знает, не она.
Четвёртый голос.Узнали, что у вас искусство масс в кинематике. Из ваших нежных рук мы разлетаемся Пройдем сквозь павильонов суету Но теплых пожеланий не забудем мы И понесем мы вашу доброту По студиям, по студиям, по студиям Нас блудных сыновей и дочерей Постигнет кара, мы еще покаемся Ну а пока что стаи голубей Из ваших нежных рук мы разлетаемся
Первый голос.В республике Вячеслав Шалевич, ему опущено 4 минуты
Восьмой голос.Я не ожидал, что будет перерыв И так как все уже шло хорошо А тут вроде как все начинается сначала Это всегда очень трудно Я должен сказать, что вообще, наверное, в жизни В нашей жизни всегда существуют какие-то открытия, особенно у нас, у актёров. Мы всегда их вспоминаем, всегда замечаем, и всегда они остаются в нашей жизни. По статьям Михаила Леозова у меня связаны открытия. Какой-то второй этап в своей жизни я отсчитываю с нашего первого знакомства из картины «Три добрые на плещи».
Открытие заключается в том, что, наверное, до Татьяны Михайловны я не знал, что такое кинематограф. Я не знал не только потому, что в кинематографе очень часто используют артистов по их данным, что они умеют, но еще и потому, что иногда приходится, особенно по молодости, приходить в группу к режиссеру, когда прочел сценарий и видишь, что тебе предназначается такая роль, ты приходишь на первое знакомство, как немножко надуваешься и как так стараешься уже быть похожим на эту роль.
И как-то режиссёр опять внимательно на тебя смотрит, а ты ему вроде как подыгрываешь и говоришь, вот, я уже готов. И всё время происходит какой-то взаимный дуэль, какой-то обман. Он тебя обманывает, ты его. Он тебя пробует, потом утверждает, говорит, что всё в порядке, а потом тебя не утверждает. И так всё время что-то какое-то происходит, какой-то такой невероятный процесс, который очень мучительный для артиста не с точки зрения его процесса, а с точки зрения, наверное, иногда его результата.
Потому что иногда ты ревешься, хочешь играть такую роль, а им тебе утверждают, потому что огромную роль у тебя уже не получилось и так далее, и так далее. Вот со мной произошел удивительный и невероятный случай с Татьяной Михайловной Леозовной, когда я пришел на картину и тоже начал, так сказать, как-то плохо вести, потому что что-то мне в сценарии показалось, я был готов играть вот то, что Олег Николаевич играл в этом фильме.
Вдруг хотя бы Михаил говорит, вот будешь играть. Я, честно говоря, очень испугался и говорю, вы знаете, как-то я никогда не играл, вот есть артисты, Шутов, там еще кто-нибудь, они умеют это делать. И вдруг впервые на себя я, на себе я почувствовал невероятное давление на меня, на артиста, что никогда не приходило, никогда не бывало. Вы, Татьяна Михайловна, говорили такую фразу, Слава, перестаньте валять дурака. Я видел все, что вы сыграли в театре и видел все, что вы сыграли в кино. Вы такое роли еще не играли. Вам надо это попробовать.
И вот эта заинтересованность во мне, она поставила меня в зависимое положение, Татьяна Михайловна, потому что никогда в кино никто так не заинтересовывался из-за режиссеров, чтобы артист сыграл что-то новое, что-то отличное от другого, то, что он еще не играл. Так вопрос никто никогда не ставил перед нами. Я, естественно, в эту сферу окунулся, я в это пошел, я с большой радостью и верой пошел в это дело, и вдруг обнаружил еще новое качество, которого я вообще на съемках, честно говоря, пусть не в обиду другим режиссерам, сказано, не обнаружено.
Ведь как бывает, когда тоже какую-то сцену, какой-то репетированный сцен, что-то такое нашлось, что-то уже обнаружилось, вот-вот уже надо ее играть, в этот момент все расходятся от тебя и говорят, ну давайте готовиться. И вот она выставит камеру, выставит свет, еще раз все детали приносит визит, добавляет какие-то вещи, потом тихо собирается опять, а ты уже все растратил, у тебя уже все нет, надо все собирать заново, или что-то себе накопить, вот это ощущать все время.
Старые артисты, киноартисты, они очень легко это умеют делать, вот так вот как в себе застывают, и у них очень все напряжено внутри, они не растрачиваются, они в этот момент могут отойти, поспать, все что угодно. Но у них вот это уже накоплено. Мы, молодые артисты, еще, кстати, не умеем это делать, естественно, не научились, может быть, даже не научились. Все происходило наоборот. Впервые я столкнулся с процессом, когда Татьяна Таронина, я, ребята, которые были в КАРе, вдруг она вывлекала какую-то интересную, забавную историю, которую якобы она сегодня заметила, как бы сегодня подметила, как бы сегодня, вот только что ей ее рассказали, она ее подсмотрела, она как-то собирала.
И здесь я даже не обращал внимания, здесь и группа была, и все ассистенты, все вот сподвижники, вся вроде наша команда. В этот момент она начинала рассказывать, но только потом я обнаружил, что суть рассказа вроде как подходит к тому, что мы сейчас вот должны делать. Вот сейчас вот мы должны как-то вовне-вовне вот эти вот ощущения, и наверное вот в этот момент мы должны этим зажиться. Вообще-то, я их обычно слушаю, глядели, наглядировали, глядели, вот в этот момент, когда мы потеряли основу, потеряли, почему мы здесь, мы здесь откучились, почему мы здесь стоим, правда, все в Риме, мы уже все одеты, мы все выучили, вроде, этого делать.
Третий голос.И вот в этот момент, когда вдруг Валерий Каев в сторону и говорил о матче, я не успевал огрызться, как это обычно. Оказывается, уже давным-давно стоит свет, давным-давно стоит камень, давным-давно все приготовились и тихонько слушают его рассказ. И когда актёр-гинематограф в тот момент обязан существовать и жить. Вот это умение создать атмосферу в гинематографе, которая иногда в театре часто не создается.
Восьмой голос.Вот это ощущение я, как актёр-гинематограф, почувствовал на себе впервые. Я никогда такого, наверное, не ощущал. Я думаю, что это ошибка, что, может быть, это случайно происходило. Нет, наверное, не случайно, потому что, опять же, вот заинтересовываюсь, помню я как актера, в том, чтобы выявить по-другому меня как артиста, она была, наверное, в 17 мгновениях весны, потому что уже снимался картин. Катерина Михайловна встречая меня на студии говорила, да нет, нет роли для тебя нет, нет.
И вдруг раздается звонок, говорит, немедленно на студию, там есть один-единственный портрет Далеса.
Третий голос.По-моему, попробуем. Когда я пришел, кремел, мне сказали, что это ты сюда пришел?
Восьмой голос.Что тебе здесь надо? Я говорю, хотя бы не так, как звонила. Да каким нету ты это? Далес. Я говорю, ну, ну, да, да, да.
Третий голос.Нацепили, выяснили, все, очки нашли. Прибегает Катерина Михайловна, ну, вот, я вам сказал, что нет. Вот, я не на кинокроп, я не на высококроп, я не на какую-то картину, не на какую-то другую. Вот это какая-то удивительная уверенность идет от Татьяны Михайловны в том, что ты это, это ты.
Восьмой голос.Правильно, после просмотра в 17 мгновении все сказали, что я больше похож на Райкина, чем на Дарвиса. Но это не важно. Не в этом дело. Я просто признаюсь, что Татьяна Михайловна хотела и в этом случае с этим опытом накрыть во мне какие-то новые вещи. Я по бокам прислушиваюсь, если в какой-нибудь картинке Татьяна Михайловна залетает, я совершенно без слов стоят у каких-нибудь ворот часовых. Я с удовольствием прислушиваюсь, я не знаю, что там, наверное, есть, что охранять.
С волнением прихожу на этот вечер, с волнением встречаюсь с Татьяной Михайловной, с которой мы суете в нашей жизни редко встречаемся. Она сама сегодня сказала, сказала, что я не сделаю творческий вечер, чтобы вас всех увидеть снова здесь, где мы сегодня встретимся.
Третий голос.Мы действительно мало встречаемся.
Восьмой голос.Но я просто признателен за сегодняшний вечер, и я рад, что я вновь обнаружил какое-то удивительное воспоминание, какие-то слова, какие-то надежды на будущее, потому что я знаю, что в моей жизни это открытие не только кинематографа, а открытие личности Татьяны Михайловны Лезовой, которая действительно растворяет в себе и актерского режиссера, и лирического режиссера, высокого персонажа, замечательную, очаровательную женщину, которая заботится о тебе и по поводу твоей личной жизни, и по поводу всех твоих личностей.
И так несет себя к людям, что это поразительно. Я просто офицер, и если в моей жизни есть грезные акции, то, наверное, в театре Рубай Николаевич Силов, а в кино Татьяна Михайловна Леосовна.
Голос 9.— Когда узнаю, что где-то есть возможность сказать добрые слова в адрес Татьяны Михайловны, туда я и отправляюсь.
Голос 10.Как вот сегодня в Цибири. И потому, естественно, что мое участие в съемках «17 мгновений» одно из счастливейших для меня моих киновоспоминаний. Началось оно сугубо лично. Мне позвонила Татьяна Михайловна и сказала, что она предлагает мне сняться в роли пастора Шлага. Помню, я довольно, очевидно, скучным голосом спросил, когда проба? Она ответила, а зачем? И вот это уже меня и купило. У нас ведь у актеров свое отношение к пробам.
Понимаете, проба, как фактор, который решает, взять или не взять актера, дело, на мой взгляд, режиссера большинства, дело и бессмысленное, и унизительное. Другое дело, проба, которая в процессе работы над ролью, над фильмом, нужна актеру и режиссеру, для того, чтобы что-то поискать для фильма, для роли и о чем-то сговориться. И вот началась наша работа. Я не помню, сколько уже я лично пробыл в системе этих двух с половиной, по-моему, два с половиной года.
Но вот о чем меня немножко обокрал Шалевич, невольно. Потому что я как раз хотел говорить о той насущно, как кислород необходимой для актера атмосфере, которую Леознус умеет создавать на съемочной площадке, чтобы накопленной тобой не ушло в суть. Ну, обограл, ладно. Но, следует сказать, вот еще о чем. И главное об этом. Понимаете, это была моя первая встреча вообще с представителем Герасимовской школы. Вот тут сидит группа, которую мы можем назвать ее родовым именем. Герасимовцы.
Я, увы, не встречал в своей работе ни Сергея Полинарича, ни с кем из них, и поэтому вещи, которые я сейчас буду говорить, для них покажутся, так сказать, бессмысленными и наивными. Но я встретился в лице Лиозна с режиссером, который работает с актером. Вот работает с актером над ролью, а иногда этот процесс происходит где-то в углу под какой-то фанерой, где ты наскоро быстро сверяешь с партнером или с партнершей более-менее приблизительно выученный текст, и затем режиссер занимается своим делом, оператор своим, Потом быстро как-то все это сводится к одному знаменателю, и выходит один, так сказать, еще один лишний, так называемый, средний фильм, за который бывает стыдно, а вам, который смеется, кушать.
Тут было совершенно другое. Причем впервые, ну, кстати сказать, перед этим у меня были какие-то такие встречи в кино, о которых мне не очень хочется вспоминать, перед как раз, в 17-м новинке. И мне как-то в новинку, мне напомнило это хорошие времена театра, когда мы искали роль, договаривались о чем-то, тонко разбирали, искали варианты. Это все стало тут совершаться. Причем, ну, значит, есть такое выражение, значит, зубры, актеры зубры, ну, тут довольно была зубровая картина. И маленькая Татьяна Михайловна центром этой картины выглядела.
И когда я почувствовал, я, кстати сказать, как всякий человек, я обожаю профессионалов, которые умеют делать свое дело. И когда так стало уютно, когда я почувствовал, что вот это, я показываю примерно вверх ваш рост, не бежите, вот это маленькое лезвие тела в руках, все в этом сложнейшем, не зря снимал два с половиной года. В фильме мне стало, как, очевидно, и другим товарищам моим актерам, стало от этого уютно, мы были тоже в руках, мы были взяты под какую-то атмосферную крышу. И вот я вспоминаю стыдный день, а вы, может, его и забыли даже. Ну и мы, естественно, причем так.
Говорят, ну там, господи, режиссер собрал артистов, у каждого свои штампы, сколотить можно быстро. Так как Лиознова боролась со штампами Зуброва, это было наслаждение наблюдать. Так как она, не считаясь полом, возрастом, сединой, с ванями и так далее, возвращала актера к его чему-то настоящему, это было надо поглядеть. И вот стыдный день, о котором я хочу рассказать, был. Я не помню, как назывался персонаж, который Кеннигсон играл. Ну, не бог с ним. Ну, там, где-то, когда я уже там шурую в Швейцарии, все.
Всё. Я забыл эпизод, он маленький. Я вдруг, чем-то утомлённый, тогда я решил, думаю, эй, как-нибудь проедем его. Забыв ты меня, делал слёз. И, значит, а моего, в общем, там шёл какой-то длинный монолог моего Кенигсона, его прекрасный артист Владимир Владимирович Кенигсон, который любит мастеровить и любит работать быстро, он любит быстро брать барьеры. Влетел уже сильно опаздывающий Кенигсо, отчего уже у Татьяны Михайловны было неприветливое лицо.
То есть так, полу взглянув на Леонид Ивановича, ну и так, Света что-нибудь стоит, да, все, текст я знал, то есть, ага, ага, да, быстро, давайте матом, он сам попытался с командой. И лихо, плохо сыграл. А я вслед за ним так же, свои, ну у меня было просто меньше стыда, у меня было в этом кусочке в меньшей реплике. И когда мы это дело испекли, не оговорившись и победно оглянулись, мы увидели, вот вы видите, прелестные бархатные леозновские черненькие глаза.
Какие они были тогда неприятные и без всякого бархата. Она сказала, мальчики, так не пойдет. Тут же быстро выяснилось, что Кенигсон выучил текст приблизительно, не очень точно. А я свои 5 тоже. У меня был один грешный день, за который мне стыдно. Дальше я старался держаться прилично. И вот это я никогда не забуду. И вдруг я не видел, что было на моем лице, но и по лицу Коннексона я увидел стыдноватое. И на его лице я увидел стыдноватое выражение. У Леозова такие номера не проходят. Это замечательно.
И вот в этой связи, в связи с ощущениями ее хозяйки этого дела, я вспоминаю нашу зарубежную поездку. Ну, можно теперь открыть секреты. Мы ведь мечтали Швейцарии вам зрителям показать. Торговались там, где надо, валюты не дали. Мы даже хотели купить на свои деньги. Валюты не дали швейцарские. Дали нам наш ГДРовский Берлин и Дрезден. По-моему, все. Ну, автоматичная Европа, Рига, Львов там. Кино ведь не обманешь, не продашь.
Значит, вот везет меня, значит, Тихонов на своем Мерседесе везет куда-то все вверх и вверх и вверх по Дрездену. Мы приближаемся к каким-то снеговым вершинам, мне там надо на лыжи становиться. И вот где-то такое, на последнем где-то шаге, на последнем витке машины, где-то уже высоко, там ближе к горам, в Дрездене мы останавливаемся, Проходит сколько-то месяцев, и мы продолжаем снимать в Бакуриане, потому что должны видеться швейцарские Альпы на небе. Рисунок должен быть. В Бакуриане есть хавказский кремет, который можно пропихнуть за швейцарские Альпы, а на Дрездене ничего нет, просто небо.
Вот так мы выходили из положения, и вся прелестная Швейцария составляется, простите меня теперь, кусочек Берлина, кусочек там Бакуриани, кусочек Львова, а в общем Тбилиси. Но я о другом, я свинок в сторону. И вот любопытно, на этой сложнейшей, многотруднейшей съемке, вот, значит, какая-то снимается натура, много техники, того-сего. Исполнительнейшие работяги немцы мобилизованы для того, чтобы, так сказать, делать каждому, что надо.
И, собственно говоря, дело Лиозова было режиссировать фильм. Но и были даны технические задания. Группа у нас была ванная, хорошая, работящая. И как-то все были предели. Но когда что-то немцы чего-то не понимали, они все бежали к маленькой фрау. Они зверинку чьем-то понюхали, вот хозяйка. Они почувствовали, что Лиозова центр этого фильма. Я просто с удовольствием наблюдал, ну хорошо, но все бегут к ней, когда что-нибудь надо, в принципе, снимать. Вот это качество в соединении с теми, ну, прелестными минутами духовного общения, которые давала нам всем Татьяна Михайловна, за это мы все ее забыть не можем.
Вот тут говорили о том, что она долго не снимает, долго не выходит ее очередной фильм, вот Олег Ефремович, он его ждет, и по-моему, Коля Лебедева, ну, проще было, конечно, спросить у самой Татьяны Михайловны, почему она молчит. Я-то понимаю, она не хочет хуже. Вот это ощущение своей Лиозновской марки, может, я сейчас за вас говорю ерунду, вы не обратите. Вот это ощущение своей Лиозновской марки, когда нельзя хуже, когда уже она должна идти на уровне своего фильма «Семнадцатая весна», это завидная вещь для режиссера.
И поучительная вещь, потому что очень часто режиссер начинает снимать, а вы снимать. Но когда? Наконец, вот мы узнаем, что Татьяна Михайловна к чему-то приступила, я нарушу всякий актерский стыд и щекотливость, как не полагается это делать. А уж теперь, когда я это вам говорю, мне отступать некому. Позвоню и скажу, Татьяна Михайловна, Мильника, если есть для меня что-нибудь, возьмите. Три слова. Да здравствует Лёва!
Голос 11.Друзья, час поздний, я буду кратким. Артисты Московского драматического театра на Малой Броной поручили мне передать слова признательности Татьяне Михайловне Лиозовне за тот огромный вклад, который она внесла в популярность нашего театра. У нас в театре абсолютно точно подсчитано, что в фильме «17 мгновений весны» участвовало 18% труппы. Я уже не говорю о той популярности, которую получил Леонид Сергеевич Броневой. Он об этом расскажет сам и лучше меня. Но артист Лев Дуров, который до этого снимался в эпизодических ролях, теперь снимается много и упорно. Артист Николай Волков тоже получил право сниматься в больших ролях после этого фильма.
Я бы мог назвать еще много фамилий, они вам ничего не скажут Я тоже снимался в этом фильме в маленькой роли доктора Рунге Должен вам сказать, что об этом персонаже очень много говорится в фильме Но живет он на экране 6 минут Вот эти 6 минут Татьяна Михайловна решила снять в один съемочный день Я пришел на киностудию имени Горького в 8 утра, ушел оттуда в 12 часу ночи После этого у меня неделю болело все тело И не только мышцы. Дело в том, что артист, который играл немецкого фашиста, ему для допроса в руки дали такую резиновую дубинку.
Меня пригвозили сзади к стулу настоящими профессиональными наручниками. Профессиональными они были в том смысле, что если так пошевелишь руку, они теперь впиваются в тело. Так что шевелиться особенно нельзя было. Значит, этот, конечно, актер должен был ударять сзади по стулу, но он промахивал и попадал в меня. было больно, я так очень тихо, чтобы Татьяна Михайловна не слышала, говорю, слушай, ты, по крайней мере, во время репетиции старайся не избивать меня, отыграешься во время съемок. Он говорил, да, да, но потом он артист хороший, темпераментный, его захлестывал темперамент, и он бил.
Затем по ходу действия я терял сознание, паролик, он должен был обливать меня из графина водой. Ну, во время репетиции мы воды не наливали, меня щадили, он так махал у меня перед носом графином, Затем сказали мотор, съемка, он размахнулся этим графином и ударил мне пол. Расек мне лоб, Татьяна Михайловна не даст соврать, потекла кровь. Ну, возможно, что это были бы совершенно уникальные, замечательные кадры, потому что, честно говоря, не каждый день кинематография старается избивать и убивать артистов.
Но и Татьяна Михайловна съемку не останавливала, я продолжать играть плакал, я уже горючими слезами. Вот, но этот артист тоже заволновался из-за меня, естественно, начал заикаться. Короче говоря, эти кадры в фильм не вошли. Короче говоря, что я могу сказать? Могу сказать, у меня остался шрам на лбу, но осталась также нежность и любовь, и признательность замечательному режиссёру Татьяне Михайловне Львовскому.
Голос 12.Я хочу открыть всех к тому, что не хочется в этот вечер сфальшировать, оскорбить все то прекрасное, что Татьяна Михайловна Льознова успела с каждым сделать из нас. За короткие наши встречи. Естественно, очень часто встречаемся с людьми, которые в тебе открывают качества, которых ты не подозреваешь. Татьяна Михайловна относится к такому разряду режиссеров, перед которым интересно играть. Вот когда ты знаешь, что у кинокамеры лезло, то не хочется быть актером. Не хочется ее оскорбить плохой игрой. Хочется прожить этот кусочек жизни.
Ибо все, что делают актеры, поверьте, я очень остро наблюдал за Татьяной Михайловной, было время к тому, все, что не проигрывается перед камерой, все идет вот в сердце человека, сюда. И когда она видит, что кто-то играет, наигрывает, это очень глубоко её ранит. И наоборот, если удавалось сыграть с её помощью, прожить кусочек, то ты получал такой возврат, какого в кинематографе мы редко получаем, не имея зрительного зала.
Я должен сказать, что есть люди, которые любят делать добрые дела, причем они об этом не думают. Это у них идет само собой. Я сейчас напомню один случай, о котором Татьяна Михайловна, наверное, не помнит. Он был давно, 20 лет тому назад. И за эти годы я ни разу, при частых встречах, я ни разу о нем, Татьяне Михайловне, не напоминал. Я начинал сниматься в одном из первых своих фильмов. Дело было в Пинкове. Тогда нас люди говорили, что он должен играть, другие говорили, что это не он должен играть.
как всегда, были пробы, кого-то утвердили, потом меня попросили, в общем, какая-то очень сложная ситуация сложилась. И вот сыграв несколько первых сцен в этом фильме, еще находясь в стадии выяснения отношений с самим собой, я, так сказать, все время приглядывался к окружающим, меня, людям, чтобы проверить, так ли я начал работать. работать. Кто-то идет по студии, поздоровался с тобой, ты смотришь, как он поздоровался? Нет ли здесь какого-то оттенка насмешки или сожаления в твоей адресе?
Прохочется проверить. Так что в этом вот сложный этап в актерской жизни бывает. Начало работы. Комплекс неполноценности порой расцветает очень бурно. И вот примерно в этот период Я на студии встретил, Татьяна Михайловна идет, которая к этой работе не имела никакого отношения, но она, встретив меня, сказала, видела, видела, все там нормально, только тебе надо успокоиться. Успокойся и будет хороший ролик. Вот в тот момент, наверное, это было то, что нужно молодому, в общем, тогда ещё неопытному актёру, что нашла сказать в этих нескольких фразах режиссёр Лиоза.
И вот сегодня, в этот вечер, я хотел бы ее за это поблагодарить, потому что эта фраза, это ее ко мне отношение помогло мне сыграть, в общем, уверенно, что я поверил в себя, что я должен играть эту роль. Спасибо вам. Ну, что касается 17-ти мгновений весны присоединиться к выступлениям моих товарищей, добавлю только, что Татьяна Михайловна Леознова, как немногие режиссеры, обладает умением соскоблить ненужные для актера и вытащить то, что не нужно.
Нужно для роли и нужно для этого человека, для того, чтобы он жил в дальшем искусстве. И это, это тоже очень важно. И не все этим обладают. Когда шли на съемку, то хотелось прийти вооруженным, хотелось прийти талантливым, потому что знали, у аппарата будет стоять неознанка. И вот однажды я пришел и рассказал случай, который произошел с одним советским разведчиком, с которым я в то время дружил. Это было с ним на самом деле, в той стране, где он работал.
Он рассказал случай, который с ним произошел, и этот случай настолько меня потряс, что я, невольно его как-то в работе, опять в этой теме находясь, я рассказал Татьяне Михайловне, она очень внимательно выслушала, и через несколько дней мы приступили к съемкам сцены «Встреча с женой». Ее в романе у Юлиана Семеновны не было. Она родилась в фантазии, в сердце, в душе Татьяны Михайловны, эта сцена. На самом деле эта сцена происходила в отеле, в жизни. Но вот так как увидели эту сцену вы, это ее интерпретация на основе факта, на основе жизни.
Все, что бы актер не приносил, это обязательно принималось. А если не принималось, то Татьяна Михайловна умеет так это сделать, что я, принеся это на съемочную площадку, через некоторое время я сам говорю, нет, это не пойдет. Я думаю, да, да, ну, наверное, не пойдет. Ну, если ты так хочешь. Дипломатично, мягко, с таким интересом относятся к человеку, к актеру, что хочется быть как можно лучше. Подробностей съемок я не помню. Это все слилось в единую цепочку интересных, трудных, но интересных очень дней.
Единственное, что я сейчас вспоминаю, что в тот момент, когда мы снимали 17 мгновений, Татьяна Михайловна мучительно, болезненно бросала курить. Мы все-таки покуривали, а она ходила, подходила и говорит, ну, покури, покури, ну, я постою у тебя, подышу немножко. Ну, видишь, она так мучается, я, значит, иногда пытался ей помочь, там, в кармашек, так, она не видит, я в кармашке сигарету, вот так, сюда положу, не в кармашек, сюда, или в сумочку.
И когда она это находила, она ходила, ах, ну зачем ты меня сбиваешь? Вот видите, вот с того времени она и не курит. Правда, с того... Правда, с того же времени она и картину, к сожалению, не делала. Хорошую картину бросила курить, а мы с броневым безработным будем. По-моему, пора заполнить дело. Я желаю, я желаю Татьяне Михайловне, я желаю ей, чтобы следующая картина снова была столь же интересной, как то, что мы сегодня видим.
видели на экране, и чтобы она снова могла нас порадовать открытием, откровением. А то, что это будет так, я не сомневаюсь.
Голос 13.Ну, я так могу сказать, что если я своей маме обязан физическим рождением, то всем остальными обязан, что я имею в жизни Татьяну Михайловну. Если вы читаете внимательно все наши газеты, то за последний месяц в наших самых высоких трех газетах Были три статьи, которые пишут критики и режиссеры, очень резкие почему-то в адрес артистов. Понимаете, почему-то все неполадки, которые сегодня имеются в театре, эти люди считают возможным свалить на кого? На того, кто меньше всего заинтересован в разрухе театра, на артиста.
Меня это страшно, эти статьи, возмутили, потому что там много таких очень хороших, уважаемых, мощных фамилий, которые, я думаю, не обязательно нужно было трогать в таком контексте. Но я думаю вот что, что эти люди, особенно имею ввиду режиссеров, которые пишут такие статьи, вот, у них не хватает одного, того, что есть от рождения в душе этой замечательной женщины. У них не хватает любви к артисту. Если бы у них была такая любовь к артисту, у них тоже было бы много вот таких замечательных, гениальных произведений и прекрасных актерских работ.
Понимаете? Была замечательная. Вообще, Татьяна Михайловна, конечно, помимо ее организационных талантов, помимо того, какую она делает на площадке атмосферу, помимо этого, она еще владеет профессией режиссера, понимаете? Сегодня много есть и дилетантов, которые называют себя режиссерами. Это режиссер в чистом виде, настоящий. После нее очень трудно работать. Понимаете? И в театре, и в кино. Очень трудно, потому что я работал с ней почти три года.
Вы понимаете? То есть мы сделали, значит, выходит можно посчитать 5 или 6 полнометражных фильмов. Это, вы понимаете? И я приучился к ее замечательному методу. Ее метод такой широкий, он и внутренний. И она мыслитель, она философ. Кроме того, она даже делает мельчайшие детали. Я помню, как она мне делала, где нужно закурить. Это мне так нравится, потому что она же видит лучше, чем я со стороны трех шагов, что надо закурить здесь, стряхнуть пепел, сделать вид, что я не слышу, на самом деле слышать, и так далее, и так далее, и так далее.
В общем, Олег Николаевич Ефремов вначале сказал, что Татьяна Михайловна создает каждый раз совершенно новое произведение, и поэтому и по жанру, и по всему, понимаете, поэтому она не занимает дважды артиста. Дорогая Татьяна Михайловна, я, спрятавшись за бородой, я тешу себя надеждой, что вы не узнаете во мне Мюллера и займете меня дальше.
Голос 14.Я верю в то, что любого человека можно научить профессии, почему же не помню, делал, ну так, в каком-то определенном уровне, достаточно точно, достаточно хорошо в ней разбирался. Нельзя научить таланту, по-моему, нельзя научить уму, что закладывается в человеке, и ум, и талант. Непонятно даже, когда все это остается в нем. Появляются знания, интеллигентность и так далее. В смысле, ума и таланта нет, потому что, по моим наблюдениям, с годами молодой дурак может превратиться только в старого.
Бездарность станет пожилой. Бездарность есть. Очень много таланта и очень много ума. Даже, по-моему, слишком много того и того. В общем, слово «слишком» я понимаю, что для этих человеческих качеств это не то слово. Все-таки я говорю «слишком», потому что она это «излишка». Щедро отдает друг другу, щедро делится со своими друзьями. Еще она является морем, океаном своего грандиозного, именно ее обаянием. Мне очень нравится, что она в каждой новой своей картине, Она ищет себя, она продолжает искать свой голос, потому что это неправда, что, вернее, так бывает, что так говорят, но я не верю людям, которые говорят, ну вот, наконец-то я себя отмешал.
Можно найти свою профессию и то не до конца, если ты ты не сомневаешься в этой профессии, то ли ты это не делаешь, то ты остановишься, ты вообще не пойдешь никуда. Это же вот даже за сегодняшний вечер выяснилось, что хотят Михаила Голозного принадлежать тем режиссерам, с которыми самые разные, посмотрите, такие разные, такие прекрасные актеры хотят снова работать. Вы, наверное, встречали, я, например, слышал не разу, Я тут отслеживаю жизнь, слова авторов, что, Господи, наконец-то снялся фильм, может и хорошо, или плохо, но больше я с этим режиссером работать не буду.
И еще у Розенбаума есть одно великолепное качество. Это качество вот такое. Один мой знакомый, киноптер, я с ним редко встречаюсь, я однажды спросил у него, где он снимается, когда мы случайно встретимся. Он сказал, да, там у одного режиссера, ты его не знаешь. Ну, я просто из вежливости, я не знаю человека. Я говорю, ну и как он? Он говорит, знаешь, он приближается к странному людям. Он не знает, чего он хочет, но упорно этого добивает.
Хотя, я бы сказал, что Грозного прекрасно знает, чего он хочет. И упорно этого добиваются и добиваются в конце концов. Именно поэтому ее фильмы какие-то очень невероятно душевные, невероятно добрые, невероятно какие-то открытые и откровенные. Вы знаете, каждый настоящий художник, каждый большой художник живет трудной жизнью, жизнью поисков, жизнью находок редких, жизнью сомнений, жизнью каких-то открытий радостных. И всегда он идет к своему вылетающему горизонту, но у каждого настоящего художника это всегда жизнь, наполненная ведрами и грозами, но это всегда жизнь за Родину.
Вот именно так живет Катерна Михайловна. Живет прекрасно. Я всего-всего счастливый человек. Счастья много в фильме. Они будут хорошими. Я это знаю.
Голос 15.Вы мне разрешите поблагодарить присутствующих тут, сегодня в этом зале зрителей, среди которых я вижу много друзей, среди которых я вижу и людей мне неизвестных, но одинаково причастных к тому, что мы делаем, я в частности в искусстве. Я бы хотела поблагодарить своих товарищей, своих коллег, которые сегодня приняли участие в этом вечере. Ну, для вас не тайно, что такие вечера Центральный дом работников искусств проводит систематически.
При всем при том, что мы отдаем себе отчет, что на таких вечерах говорится, ну, критики, во всяком случае, ты не услышишь. Но думается мне, что не только я, но и те товарищи, которые побывали и посидели за этим столом на таких же вечерах, как я, так же, как и я, сумеют сделать из услышанного правильные выводы. Я об этом говорю, потому что Центральный дом работников искусства может гордиться такими встречами. Наш дом кино таких встреч не проводит. Это не является, так сказать, системой и образом жизни нашего дома кино.
Я хотела бы вас всех заверить, не только потому, что мы сегодня встретились так вот, что проходит одновременно с этой встречей, и вчера, и позавчера, и завтра, проходят отчетные собрания делегатов перед избирателями. — Мне так показалось, что в этом году эти отчеты носят характер, который мне лично симпатичен в этих отчетах. Может быть, виной тому или причиной, я бы сказала, тому были слова критики товарища Брежнева по поводу не очень точной информации, не очень полной информации, которую мы даем народу.
Это очень суровое замечание было. Как-то оно обошло нас, кино, хотя кинематограф относится в первую очередь. Даже можно было обидеться. Я тогда обиделась. Почему в ряду телевидения, прессы оказалось кино? Просто нас ни за что не считают, я подумала. Вот мне думается, что в том, как сейчас выступают делегаты, можно наблюдать прекрасную тенденцию. Для меня лично очень симптоматичную и вселяющую в меня бодрость. Ибо тот, с которым делегаты выступали перед своими избирателями, и желание разобраться в серьезных вопросах и в серьезных сложных вопросах, которые есть в нашей жизни, ну прикоснуться к ним, по крайней мере, на лицо.
Я бы хотела сегодня сказать со всей меры откровенности, что все добрые слова, которые я сегодня услышала, сегодня был очень счастливый для меня день. По многим причинам. Вот потому что вы сидите в зале, потому что тут есть люди, которые по-разному соучаствуют в нашей жизни, в моей жизни. Но все вносят в нее свой вклад. Тут за этим столом сидел наш любимый учитель, наш мастер. Это же великое счастье, дожить до какого-то этапа своего жизни, чтобы можно было бы не только сидеть за столом своим учителем, но услышать от него слова похвалы.
Я бы очень хотела. Я знаю, что жизнь складывается по разным законам. И судьба наших студентов с Кулежаном во многом от нас не будет зависеть. Но я бы хотела, чтобы если у них не все будет складываться в их актерской жизни, чтобы они были на уровне как люди, как личности. И у меня к этому есть основания. Мне кажется, сегодня они вам тоже подали повод думать, что это так и будет. Я бы хотела заверить вас и своих коллег, без которых не сложилась бы ни одна моя картина, что слова, которые сегодня были сказаны, вы меня извините, что меня не хватает на то, чтобы говорить с юмором.
Ну, не хватает меня на то, чтобы с юмором поглядеть на то, что сегодня происходит. Извините. Я гляжу на это очень всерьез. И просто хочу вас заверить. И вас, мои дорогие. Что все добрые слова, которые сегодня как добрый, прекрасный дождь на меня, так сказать, меня омыли. Ваше внимание, цветы, которые вы мне сегодня подарили. Мы, режиссеры, не очень забрасываемые цветами. Мы к этому непривычные люди. Пожалуй, вот еще столько цветов можно увидеть, когда я буду выносить ногами вперед.
Может, даже побольше будет. Но все равно это предстоит. Но слава Богу, что такой день случился сегодня. Я просто вот хочу на том и закончить, что все слова сегодня не лишни были. Я даю вам слово, что я их воспринимаю как те делегаты, которых народ выбирает верховный орган. Мы себя считаем тоже делегатами народа, только в иной области, в области искусства. И в определенном смысле, в самом наивысшем смысле этого слова, мы и слуги его, бесспорно, бесспорно, я бы хотела весь свой опыт, доброту, на которую меня бы хватило и хватит, нежность, которую меня вы все влили сегодня, чтобы она нашла отражение в картинах, которые я буду делать.
И не судите меня строго за то, что я так долго ничего не делаю. Наверное, правы были те товарищи, которые определяли это. Нет, не так, как сказал мой любимейший, уважаемый мною человек Ростовьянович Марк Лёзнов, да нет. Просто как желание оказаться на уровне тех представлений, которые есть у моего зрителя обо мне. Вот это задача, которую я перед собой ставлю, которую я бы не хотела никогда нарушить. Спасибо вам большое, спасибо вам большое.
Руководство, дирекцию, устроители таких вечеров, работающих в Центральном доме работников искусства. Надо сказать, и вы все это понимаете, а мы. Особенно это дело чрезвычайно хлопотное и нервное. Потому что, где наша Людмила Васильевна? Вот Людмила Васильевна, она без конца, как заклинание, говорит, не волнуйтесь, все будет в порядке. И вот в этот момент мы все начинаем страшно волноваться, потому что мы по ней знаем, что на чьей-то чем волноваться, это она просто скрывает перед нами.
И расстрата нервной энергии, которая идет у них, у строителей, она невероятна просто. Поэтому разрешите вас поблагодарить.
Третий голос.Ваше волнение, оно передалось как-то всем. И даже эти прекрасные мужчины, кавалеры, которые сейчас увидят, ну подумайте, окружают вас. Ну, смотрите, они стоят как мальчики, взволнованные, раскрасневшиеся. И вы сегодня одна королева. Я самая смелая женщина, которая рискнула выйти на сцену вот с Людмилой Васильевной. Потому что вы необыкновенно красивы, нежны, трепетны в этот вечер. Ну, подумай, а что про себя узнаешь? И я думаю, не только женщины вам сегодня завидовали быть в таком окружении, но и мужчины, которые сидят в зале.
Голос 15.Ребята!
Третий голос.Дорогая Татьяна Михайловна, разрешите вам пожелать. Все, что есть в ваших фильмах, что волнует наши сердца бесконечно. Мы рыдаем, актеры мы чувствительные люди, и зрители тоже обладают этими качествами в большинстве своем. Мы радуемся, мы понимаем тех людей, которых вы хотите, чтобы мы поняли. Мы хотим от нашего правления, от всех зрителей, которые за пределами этого зала, пожелать вам, чтобы то, что есть в ваших фильмах, огромное чувство, нежность, трепетность, чтобы все это было у вас самой большой чашей, самой большой мерой, чтобы оно давало вам вдохновение.
а потому что все у вас есть, надо только крепкое здоровье. Мы вам его желаем самого огромного и всегда. И вдохновения.