Первый голос.Дорогие друзья, дорогие товарищи наши, с большим удовольствием пришли мы в этот очень хороший и для нас приятный зал Центрального дома работников искусств, чтобы сегодня встретиться с вами на вечере, посвященном предстоящему 26-му съезду нашей партии. Ровно три недели отделяют нас от дня, который ожидают сейчас коммунисты, все люди нашей страны, от даты, которую ожидают люди планеты, потому что так было, так есть, так будет.
Каждый съезд нашей партии, каждый съезд коммунистов Советского Союза всегда становится событием мирового значения, событием исторического значения. И решения, принимаемые коммунистами нашей страны, оказывали, оказывают и всегда будут оказывать огромное воздействие на весь ход общественного развития планеты. Так же, как и все советские люди, писатели нашей страны, сейчас наш союз объединяет в своих рядах около 9 тысяч человек, готовятся к партийному съезду.
На 25-м съезде партии, с трибуны 25-го съезда, Леонид Ильич Брежнев говорил, «Каждое утро десятки миллионов людей начинают свой очередной, самый обыкновенный рабочий день. Становятся у станков, опускаются в шахты, выезжают в поле, склоняются над микроскопами, расчетами и графиками. Они, наверное, не думают о величии своих дел, но они, именно они, выполняя предначертания партии, поднимают советскую страну к новым и новым высотам прогресса.
И называя наше время временем великих свершений, мы отдаем должное тем, кто сделал его таким. Мы отдаем должное людям труда. Я привел эти слова Леонида Ильича для того, чтобы сказать, что мы видим свою задачу, задачу своего творчества, будь это поэт, прозаик, критик, литературовед, драматург, В том, чтобы рассказать о нашем современнике, рассказать о его удачах и свершениях, рассказать о тех проблемах, которые встают на его пути, показать во всем полнокровии, многообразии советского сегодняшнего человека.
И, идя к съезду, подходя к съезду партии, мы, в общем, без ложной скромности, понимая, что можно было бы сделать и больше, и, наверное, лучше, и не каждую книгу, которая выпускается, читатели рут, так сказать, с руками и прочитывают от корки до корки. Есть и такие книги, которые оставляют равнодушным читателя. Но все же, несмотря на это, мы считаем, что писатели, литераторы нашей страны подходят к съезду с неплохим багажом.
Потому что это пятилетие, а так совпало, что пятилетие между съездами, это есть и пятилетие между партийными съездами, это есть и пятилетие между нашими писательскими съездами. И мы готовимся летом этого года, собравшись на свой очередной седьмой писательский съезд, отчитываться и подвести итоги своей деятельности. В течение этого пятилетия и последние годы в особенности были плодотворны для советской литературы. Вспомним хотя бы один 1980 год.
Хотя вы прекрасно, друзья, понимаете, что трудно говорить о литературе за какой-то временной срок, так сказать. Это здесь нет планов, нет, так сказать, плановых заданий, точно графиков, когда что должно быть написано, готово и так далее. Но, кажется, один 80-й год, давайте мы с вами вспомним, сколько он дал по-настоящему добротных, прекрасных произведений во всех жанрах нашей литературы. Здесь за столом сидят наши признанные мастера, имена которых прекрасно известны в нашей стране, далеко за рубежом.
так сказать, и представитель более молодого поколения, талантливый наш писатель. Но мы могли бы, и каждый из них, наверное, скажет немного о своей работе, но мы могли бы назвать сейчас еще десятки и десятки имен прозаиков, драматургов, поэтов, которые напряженно трудились и которые, надеемся мы, доставили минуты радости при чтении своих книг, помогли как-то понять, еще раз лучше осмыслить и свое место в жизни, и свои вопросы, и найти ответы на свои вопросы.
Вот, дорогие друзья, разрешите мне открыть этот вечер. Вечер наш дружеский, вечер неофициальный. Будут вопросы, есть вопросы, пожалуйста, просим. Вот, открывая этот вечер, я первое слово прошу взять прекрасному романисту, автору многих книг, любимых вами, я за вас говорю, потому что убежден в этом, который и сейчас напряженно трудится над новым своим романом после эпической своей вещи блокада над романом «Победа» Александру Борисовичу Чаковскому.
Второй голос.Уважаемые товарищи, я вот спросил, когда мне позвонил Юрий Николаевич и говорит, что мы вот такой вечер устраиваем, не примешь ли участие в нем, ну я спросил, а что нужно говорить, потому что, так сказать, съезд явления настолько огромное, настолько всеобъемлющее, что, ну не с докладом же каждый из нас будет о съезде выступать. Но Юрий Николаевич мне сказал, ну, в общем, там расскажи о своей работе, расскажи, что ты делаешь, чем ты идешь к съезду.
Вот тут у меня возникла одна мысль, что писатель в этом случае оказывается в менее выгодном положении, чем, скажем, рабочий, инженер, конструктор и так далее. Потому что когда инженер или рабочий сообщают о том, что выдана новая сверхплановая плавка, что проложен новый участок пути где-нибудь в тайге и так далее, это вполне естественно, что они это говорят, потому что без того, чтобы услышать это от него, вы об этом не будете знать.
Вы сможете только потом это там, ну, по телевидению в программе «Время» или в газетах прочитать, а так это известно только тому коллективу, который работает над данной проблемой. С писателем положение труднее, если он не поэт, к несчастью ещё, потому что поэт, ну, хорошо, он, значит, что-то скажет, выступит, прочитает несколько хороших стихотворений, и аудитория будет довольна. Про заику начинать говорить, что я, мол, вот иду к съезду с такой-то, такой-то книгой, я написал такую-то книгу, как-то неловко, потому что предполагается так, если ты написал книгу, такую, которую нужно называть, то, видимо, это настолько малоизвестная книга, что нечего тебе с ней лезть.
Если эта книга общеизвестна, нечего тебе повторять, опять-таки, об этой книге, потому что и без себя о ней знают. Поэтому я решил выйти из положения таким образом. Поскольку я не только литератор, но и редактор, я все-таки начну не с себя, а начну с читателей литературной газеты. Вот сейчас в связи с обсуждением известного документа Центрального комитета партии идут письма. Письма с предложениями, добавлениями к этому проекту и так далее.
За последнюю пятидневку мы, литературка, получила 1974 письма, из которых примерно три четверти так или иначе связаны с проектом Центрального комитета партии к 26-му съезду. И я подумал, что, в общем-то, пожалуй, будет более правильно, более скромно, да и более, ну что ли, естественно, если я именно с этого и начну, с упоминания об этих письмах. Литературка не показатель по количеству писем, потому что, скажем, ну такие общеполитические газеты, как «Правда», «Известия», массовые наши издания, они получают гораздо больше писем.
Но то, что такая газета, как литературная, в общем, специфическая, рассчитанная на определенную аудиторию, получает вот такое количество питем за пятидневку, и 75% из них посвящены съезду и партийному документу к съезду, свидетельствует, конечно, о том, что сейчас, в общем, съезд у всех на устах. И, в общем, знаем мы сами, товарищи, нет ни одного собрания, нет ни одной беседы на общественно-политические темы, где бы вопрос так или иначе не касался съезда.
Вот я хочу вам процитировать тут одного товарища из Чебоксар, фамилия его Маслов. Он не просто пишет, да здравствует съезд, не просто пишет о том, что нам нужно выполнить вот то, что значит указано в плане на следующую пятилетку и до 1890 года. Он подчеркивает, что только от хорошей, и сам пишет, я подчеркиваю это, от хорошей, а не от посредственной работы каждого из нас, хорошеет наша жизнь. Однако и те, кто плохо работают, наверняка хотят иметь хорошие квартиры, хорошие сады, хорошо питаться, хорошо одеваться.
Работают плохо, а жить хотят хорошо. Но всё хорошее само по себе не придёт, только хорошо организованный, самоотверженный творческий труд возводит здание прекрасного будущего. Ну что же, скажем, товарищи, это письмо, что ли, так, ну, скептическое, что ли, немножко, с критическим направлением? Есть критическое направление, потому что при том, что у нас миллионы людей работают самоотверженно, отдавая всю, так сказать, лучшую кровь своего сердца нашему общему делу, достаточно и лодырей, и захребетников, которые на их шее сидят.
Но вместе с тем почти во всех письмах говорится о тех великих свершениях, с которыми мы пришли в съезду. Вот, например, пишет тоже один читатель, значит, обращаясь в литературную газету. На днях я увидел в правде карту нашей Родины, СССР на стройке. Это изображение того, что советский народ воплотит в жизнь в первом году новой пятилетки по планам намеченном коммунистической партии. Меня с новой силой охватило чувство большой гордости за наши свершения и глубокая вера в то, что намеченные рубежи будут нами достигнуты.
Это пишет рабочий Очаковского домостроительного комбината. Вот, товарищи, оптимизм, уверенность в своих силах пронизывает почти все письма, которые поступают наверняка не только к нам в редакцию. Вот сказав это, я уже считаю, что мне будет более простительно, если я скажу несколько слов о своей собственной работе. Ну, может быть, вы знаете, что я хочу верить в то, что вы это знаете. Видите, довольно, так сказать, смелое заявление. Я уже третий год работаю над романом «Победа». Это роман о подзнамской конференции.
Вот сейчас в двух номерах знамени будет начало третьей книги, он всего в трёх книгах, а в конце этого года будет прерыв, потому что я могу писать только когда я получаю отпуска от своей редакторской работы, а в конце этого года будет напечатано окончание. Книга кончается, так же, как и начиналась, сельсинским совещанием о безопасности. И вот тут я позволю себе, отвлекаясь от книги, ибо там как книга написана, не мне судить, вы, так сказать, судьи того, что мы пишем.
Но я хочу сказать вам об одной вещи. Один читатель на Западе сказал мне, слушайте, вот вы всё пишете, значит, Хельсинки, разрядка, Хельсинки, разрядка, а где она, разрядка? Не улетучилась ли она уже вообще? Не окажется ли, что вы пишете о чём-то прошлом, что не имеет продолжения в настоящем? Это очень серьёзный вопрос. Потому что для нашей страны, окружённой военными базами от Гренландии до Африканского Кривого Рога, от Аляски до Японии, Очень важно знать, существует ли всё-таки разрядка или нет.
Я думаю, ответ будет такой, я пытаюсь это доказать в своих книгах, что да, разрядка существует. Разрядка не может не существовать, потому что не может не быть людей всем сердцем своим готовым бороться и отстаивать дело мира. Но вместе с тем разрядки, конечно, подвергаются большой опасности. Да и что тут говорить? Вот совсем недавно, сейчас уже можно говорить о первой пресс-конференции Ригана. Тогда вот, скажем, дней пять тому назад, когда я прочитал то, что я вам хочу сейчас прочитать, еще Риган не выступал. Выступал верховный главнокомандующий объединенными вооруженными силами НАТО в Европе генерал Бернард Роджерс.
Вот он написал так, сухопутные войска, имеется ввиду американские, ВМС и ВМС готовы к бою хоть сейчас. Конгресс немедленно должен ввести ограниченный призыв в резерв в первой очереди. Соединенным Штатам следует немедленно начать производство современного химического оружия. Надеюсь, что французы будут теперь изготовлять нейтронные бомбы. Соединенные Штаты должны тоже производить это оружие. Мы можем безопасно применять его вблизи расположения своих войск, ведя бой с огромным количеством русских танков, которые будут нам противостоять.
Правда, товарищи, есть десятки других, более зрелых высказываний, авторы которых говорят, что рано еще североамериканские и не только американские мольбруки собрались в поход против Советского Союза. Но, тем не менее, и выступление последнее, вот это первое и последнее пока Ригана на пресс-конференции лишний раз подтверждает, что дело разрядки и дело мира находится под угрозой. Именно поэтому и только в связи с этим я позволил себе упомянуть о своей книге, считая ее маленьким, малюсеньким, я бы даже сказал, вкладом в дело нашей общей советской борьбы за мир.
А то, что проблемы мира, проблемы борьбы за мир будут наверняка центральными на 26-м съезде партии, при всех тех важнейших вопросах других, которые будут решаться, они все так или иначе связаны с вопросами мира. И если судить по всему тому, что постановляет партия, если судить по программе мира, принятой на 25-м съезде, по целому ряду выступлений на темы борьбы за мир Леонида Ильича Брежнева, можно с уверенностью сказать, что 26-й съезд партии проложит новый путь для всего советского народа, для всего трудящегося человечества, путь активной борьбы за мир.
Да здравствует 26-й съезд, съезд мира!
Первый голос.Спасибо, Александр Борисович, дорогой. Сейчас я хочу предоставить слово поэту, имя которой также прекрасно известно всем сидящих в зале, прекрасной поэтессе, человеку, прошедшему по солдатские труднейшие дороги Великой Отечественной и так молодо, свежо продолжающей трудиться в нашей литературе, Юлии Владимировне Друниной.
Третий голос.Я часто думаю, что профессия писателя очень в одном плане, она может во многих планах своеобразна, но в одном она удивительно своеобразна. То есть часто писатель приобретает там, где вроде бы надо терять. Ну, предположим, поколение, которое прошло по войне, те, кто остались живых. Особенно это вообще относится к советским, в общем-то, писателям, потому что у нас же не было после войны того, что называется потерянным поколением.
Вспомните Ремарка, Хемингуэя, Олдингтона. Наоборот, кто-то из нашего поколения сказал, из войны мы красивыми вышли, молодыми и в славе, и в силе. Наоборот, так сказать, хотя, как известно, вот по очень страшной статистике, что из солдат самого младшего возраста, ну, тех, кому в 41-м было 16, 17, 20 лет, в живых осталось только 3%, то есть из 100 мальчиков домой вернулось только 3 человека, и сколько среди них поэтов и прозаиков.
И как раз для очень многих из них именно вот вся вот война, в общем, как-то определила их творчество, И там они приобрели, в общем, может быть, самое главное. Да и дальше в жизни. Жизнь вообще, так сказать, вернулись совсем молодыми, 20-летними. Всякое в жизни бывало. Любовь счастливая – стихи. Любовь несчастливая – тоже стихи. Даже потери через какое-то время – тоже стихи. Вот парадоксально, как-то я это не так давно подумала об этом.
Четвёртый голос.Ну, в общем-то, это так.
Третий голос.Но это, если так говорить глобально, А вот даже совсем недавно у меня был такой просто частный случай. У меня в одном солидном издательстве, сейчас выходит двухтомник, там и стихи, и прозы. Редакторша у меня, очень такая женщина опытная, давно работающая, вот она меня вдруг спросила. Вот у вас такие вот стихи, прозы, такие патриотические. Почему вы не член партии? Ну, я так как-то вообще немножко подумала, зачем об этом спрашивать, потому что это так же, как спросить, а почему ты замужем за тем или за другим, это, может быть, так сказать, не очень, так сказать.
Ну, как-то даже я растерялась и не ответила. Потом еще она мне раз спросила, тоже, нет, все-таки я не понимаю, вы же вот такой вот вроде бы человек партийный. И вот у меня просто, почему вот я стала говорить, что бывает, где человек вот приобретает что-то. У меня написали стихи, которые я сейчас прочитаю, которые как бы ответ, причем написались они в какой-то трудный момент гражданский. Вот, сейчас я их прочту. Они даже еще нигде не публиковались, и вообще это первая чтение.
Бывают такие секунды Когда, как на фронте, в бою Ты должен подняться Хоть трудно покинуть траншею свою Хотя отсидеться бы проще Никто ведь не гонит вперед Но гордость солдатская ропщет Но совесть мне жить не дает Но сердце забыть не сумело Бесчестье хуже, чем смерть На бруствер за правое дело И страшно, и сладко взлететь. Люблю иступленно и чисто Страну непростую свою. Считаю себя коммунистом, Хоть в партии не состою. Ну, часто меня, как и всех поэтов, спрашивают, Давно ли я начала писать.
Наверное, я вот сколько себя помню, Столько вот я и пишу, но другое дело, Что такое, когда начались стихи, Но я помню, что у меня ещё в школе, в общем, началась моя поэтическая, даже, вернее, не началась, она, собственно, уже продолжилась, но с плагиата, причём совершенно неожиданного. Это в третьем или в четвёртом классе я была безнадежно влюблена в мальчика из параллельного класса. И тогда я взяла, ну, я, так сказать, была ребёнком начитанным, много знала наизусть, и вот так у меня получилось, что я даже училась читать по Пушкину, поскольку у меня отец был учителем.
мне, по-видимому, так подсунула ту самую книжку, и вот «Кавказский пленник», и я взяла оттуда, переписала, вот я вот с того времени так вот все помню, а сейчас несколько строчек прочитаю, я переписала эти несколько строчек и дала прочитать своим подругам, вот, причем было написано, что это там Игорю В., я помню, начиналось так, там, кстати, у Пушкина это было так, там начиналось, ах, русский, русский, для чего, не знаю, сердце твое и так далее, Я написала. Ах, Игорь, Игорь, для чего, не зная сердца твоего, тебе навек я отдалась? И дальше там. Ты мог бы, Игорь, обмануть мою неопытную младость молчанием, ласковой и притворной? Я бы услаждала жребий твой, заботы нежные и покорные. Я стерегла об минуты сна, покой тоскующего друга. Ты не хотел, но кто же она, твоя прекрасная подруга? И так далее.
И дольше я не буду, но я помню до сих пор, это поразительно вообще. Я дала эти стихи прочитать своим подружкам. Я была в полной уверенности, что они знают, что это вообще Пушкин, но они, так сказать, они знали, что я пишу стихи, они посчитали, что это я написала. И, по-видимому, здесь уже у меня не хватило моральных сил отказаться от славы. И я не отказалась, и вы знаете, Игорю, конечно, мне смелости не хватило эти стихи передать, но уже только после войны я им призналась в этом плагиате, значит, как вдруг я стала, вот, значит, так вот началась моя, тогда, в общем, бурная слава пошла по школе, какие написала, значит, Друнина, какие стихи, вот из третьего В, значит, какие она написала стихи, вот.
Ну, вот поскольку, да, кстати, тогда, знаете, как у всех в школе были прозвища, и меня даже звали, и помню, звали меня всегда Друня, Друнька, знаете, вот просто по фамилии. Я сейчас вспомнила, просто я прочитаю стихи, которые и называются Друня. Кстати, я, когда был такой период, когда в журнале «Наука и жизнь» был такой раздел, когда печатали старинные русские фамилии, там, обозначения. вдруг там я не знал раньше этого но я увидел уж написано что вот друнин это происходит от слова друня а друня это сокращенное от не церковного древнеславянского имени дружины ну вот типа как добрыня бывает в общем вот так вот лишь какой там крестьянин друни иванов записан в летопись 13 века но это это с нами такое я так возгордилась меня так вообще не произвел уж через какое-то время написали стихи стихи действительно пишется нельзя сесть за стол и и подумать, придумать. Вот я напишу такие-то стихи. Ну вот я тогда как-то, по-видимому, запала, с чем-то это замкнулось, где-то заискрило.
Ну, в общем, стихи, которые называются Друня. Это было в Руси былинны, в Домотканны сермяжный век. Новорожденного дружины светлоглазый отец на рек. В этом имени звон кольчуги, в этом имени храп коня, в этом имени не слышно, други, я вас вынесу из огня. Пахло сеном в ночах июня, уносила венки река, и смешливо и нежно Друня звали девицы паренька. Расставание у перелаза, ликование соловья, светлорусы и И светлоглазы были Друнины сыновья.
Пролетали, как миг, столетия, Царства таяли, словно лёд, Звали девочку Друни и дети, Шёл тогда сорок первый год. В этом прозвище, данном школе, Вдруг воскресла святая Русь, Посвист молодца в чистом поле, Хмурь лесов, деревень и грусть. В этом прозвище звон кольчуги, в этом прозвище храп коня, в этом прозвище слышно, други, я вас вынесу из огня. Пахло гарью в ночах июня, Кровь и слезы несла река, И смешливо и нежно друня Звали парни сестру полка.
Словно эхо далекой песни Как видение или сны В этом прозвище вновь воскресли Вдруг предания старины В этом прозвище звон кольчуги В этом прозвище храп коня В этом прозвище слышно Други, я вас вынесу из огня Ну сейчас уже я просто так как-то хотела вообще чем больше по количеству человек напишет стихов тем мы труднее выбирать в общем я просто прекрасно помню когда первый раз жизни я выступала сразу так получилось сразу это было после войны был большой вечер трех поколений значит на этом поколении была самая старшая вера михайловна инвар а самая значит младше было я и так сначала сделали что выступили самая старшая потом младше значит и вера михайловна сказал что вот я прочту свое старое стихотворение которые значит было написано там 30 лет назад а потом выступил я говорю я тоже прочту свою сам старостиนะคะ было написано три месяца назад зал грохнул вообще потому что это было умнеести кита у меня было пять десяток стихотворения и стихи это у меня были как раз военные таскать без всякой смешинки очень попала я в дурацкое положение но в общем а сейчас я просто так как-то но хочется что-то
Вопрос в том, что все выступления сегодня говорят о мощнейшем безобразии. Почему-то по письмам Пушкина, и потому что она была, как всем известно, очень красивой, посчитали уже такая легкомысленная, пустая, светская бабёнка. А мне казалось, когда я читала письма Пушкина, когда он обращался к ней как к самому дорогому, умному человеку, когда он писал ей, что твою душу я люблю больше, чем твоё лицо, когда он называл её, очень смешно там писал, эко это не дотыка, представляете, вот такое вот какое-то милое слово.
Ну, в общем, и по многим. Потом, можно сказать, впоследствии вот сейчас нашлись какие-то письма, из которых видно письма сестер, ее письма, из которых видно, что как раз хозяйством она это ведала. Да и вообще, что все это, в общем, как-то история к ней была несправедлива, потому что, в общем, сколько она была замужем, 5 или 6 лет? шесть лет и шесть детей даже даже представить его представьте себе можно в это время романа крутить да еще было бы да еще двое нерожденных по моему еще кроме всего прочего было ну вот и короче говоря как то я это мне было так ясно это же я даже удивлялась как это вот люди все это читают и не видят и еще когда даже не было вот такого мнения я вот я написала стихи который которая называется «Наталья Пушкина».
И просто ли испить такую чашу Подругой гения вдруг стать Восемнадцать лет Наталья Николаевна, Наташа, И после смерти вам покоя нет. Была прекрасна? Виновата, значит. Такое ясно каждому, как день. И негодуют, сетуют, судачат И судят, рядят, все, кому не лень. А просто ли спить такую чашу? И так ли весело и гладко шли Дела у той, что сёстры звали Таша, А мы, великосветские, Натали? Поэта носит по степям и хатам, Он у имельки пугача в плену, Лишь спрашивает в письмах грубовато По-русски, по-российски, Ты, брюха-то, свою великосветскую жену.
И на дворе она постояла где-то, Строчит ей снова, не зови, постой. И тянутся при лестнице к поэту, И сам он всем известно, не святой. Да, торопила, скоро роды снова, Да, ревновала и звала домой. Что этой девочке до Пугачёва, Когда самой хоть в петлю лезть порой. Коль не любила бы, не ревновала. В неё влюблялись, в том дурного нет. А если льстила быть царицей бала, Вот криминал восемнадцать-двадцать лет. Тонка, бледна, застенчива, Мадонна, как будто бы сошедшая с холста.
А сплетни, анонимки, всё законно. Всегда их привлекала красота, Но повторять наветы нам негоже. Забыли мы, что, уходя с земли, Поэт просил Наташу не тревожить. Оставим же в покое Натали. Спасибо.
Первый голос.Спасибо большое, Юлия Владимировна. Сейчас разрешите предоставить слово Андрею Дементьеву.
Пятый голос.От фашистского ига я встретился с бывшим узником Маутхаузена, пожилым уже человеком, которого звали так же, как и меня, Андре. Я его звал месье Андре. И он рассказал, а незадолго до этого я побывал в Маутхаузене, в Австрии, видел все, этот лагерь, и видел эту лестницу, с которой падали узники, когда фашисты, гестаповцы, пытаясь развлечься, толкали эту полуживую колонну людей, и они катились живым комком вниз. И многие докатывались уже мёртвыми туда.
И месье Андрея мне сказал, что расстреливали фашисты тех, кто утром не мог подняться, чтобы выйти на работу. И он заболел. И не мог подняться с нар. И его бы убили. Но русский и еще венгр, два человека, которые были рядом, они брали его вот так почти на руки, он повисал у них на плечах, и они его вели на работу, и так продолжалось 10 дней. И благодаря тому, что они несли его в эти каменоломни, он остался жив. Он мне рассказывал об этом со слезами.
И я подумал, что когда-то в школе на уроке географии мы изучали всякие мифы о происхождении Земли. Или что вот есть индийский миф, есть еще какой-то, и что Земля наша, земной шар покоится то ли на трех китах, то ли на трех слонах. А мне все время казалось, что земля наша, будущее наше, планета наша, голубая, покоится на вот этом рукопожатии честных людей, которые выиграли битву с фашизмом и которые сейчас борются за мир.
Я понимаю, как это трудно. Вчера, наверное, вы видели 9-я студия, вы, наверное, слышали выступление Зорина, Кобыша и Чазова. Я сидел, смотрел, и мне было, знаете, страшно. Для каждого из нас 10 тонн взрывчатки уготовано в мире. Страшно, потому что будущее планеты находится сейчас под угрозой, и наша с вами жизнь, и жизнь наших детей. И я опять вспомнил этого месье Андрея, вспомнил Великую Отечественную войну, вспомнил этих людей, которые спасли мир. И я подумал, а теперь пришла наша очередь. Нам надо спасать мир. Мы должны взяться вот так за руки и держать эту планету на своих руках.
Я хочу прочесть стихи, которые называются «Муза», которые еще не опубликованы, которые имеют к этому касательство. Муза моя, ты слеза, Муза моя, ты сестра милосердия, Мир еще полон страданий и мук, Пусть на тебя чья-то радость не сердится, Нам веселиться пока не досуг. Как не побыть возле горести вдовьей, в доме ее на втором этаже, женщиной той, ты наплачешься вдоволь, смотришь, и легче уже на душе. Не проходи мимо горя чужого, рядом оно или где-то в глуши, людям так хочется доброго слова, доброго взгляда и доброй души.
Горем истерзана, залита кровью Наша планета опасна, больна Муза, ты сядь у ее изголовья Пусть твою песню услышит она Знаю, что песни ничто не изменит Мир добротой переделать нельзя Все же ты пой, это после оценит После поймет твою песню земля Мне хотелось бы прочитать Одно из своих старых стихотворений и туристов Сухуми, потому что сейчас, вот Александр Борисович Чайковский говорил об этом, и очень меня взволновал этим разговором, сейчас мы все думаем о мире, сейчас мы все боремся за него, и, как видите, я тоже начал с этого разговор.
И вы знаете, вот когда я был в Федеративной Республике Германии, во Франкфурте на Майне шел фильм об Адольфе Гитлере. Фильм художественный, где Гитлера показывают чуть ли не национальным героям, где извращается история, где извращается история нашей Великой Отечественной войны. И самое страшное, что на этот фильм водили изо дня в день школьников, бесплатно, классами, с тем, чтобы вдолбить им эту неправду в головы. И мы должны всегда помнить, что реваншисты, неофашисты разных мастей – это опасная штука, это опасное движение.
Мы не должны забывать о том, что они существуют и они хотят реванша. И вот однажды я встретился с западными немцами, с Ухуми, и вы знаете, на той земле, на нашей земле, где столько горя и крови было пролито, я подумал, что вот даже эти люди, которые не знали войны, и это их отцы воевали, но все равно они должны вести себя на нашей земле ниже травы, тише воды, потому что эта земля столько испытавшая, столько пережившая.
С тех вот краёв, откуда они приехали. Приехали туристы из Германии, из Западной, где этот самый Бонн. Их ждали, всё продумали заранее. Экскурсии, купания и сон. Их поместили в номерах с балконами, сперва оттуда выселив своих. Мне показались очень уж знакомыми смешки туристов и нахальство их. Я слышу речь, пугавшую нас в детстве, Когда она входила в города, И никуда от памяти не деться, От гнева не укрыться никуда. Они горланят в ресторане гимны, И эти гимны словно вызов нам.
От пуль отцов их наши батьки гибли, Не для того, чтоб здесь наглеть сынам. Я понимаю, мы гостеприимны, И для туристов открываем дом, Ждем их вопросов, слушаем их гимны, Речи произносим за столом, Но эти, что приехали из Бонна, скажу по правде, ненавистны мне. И снова мне яростно и больно, и снова я как будто на войне. Они идут вдоль берега, гогочут, откормлены, чванливы и горды. А рядом море чёрное грохочет, с родной земли смывает их следы.
Спасибо. И ещё одно стихотворение. Никогда ни о чем не жалейте вдогонку, если то, что случилось, нельзя изменить, как записку из прошлого, грусть свою скомков с этим прошлым порвите непрочную нить. Никогда не жалейте о том, что случилось Или о том, что случиться не может уже Лишь бы озеро вашей души не мутилось Да надежды, как птицы, парили в душе Не жалейте своей доброты и участия Даже если за все вам усмешка в ответ Кто-то в гении выбился, кто-то в начальство Не жалейте, что вам не досталось их бед Никогда, никогда ни о чем не жалейте Поздно начали вы или рано ушли Кто-то пусть гениально играет на флейте, но ведь песни берёт он из вашей души.
Никогда, никогда ни о чём не жалейте, ни потерянных дней, ни сгоревшей любви. Пусть другой гениально играет на флейте, но ещё гениальнее слушали вы. Спасибо.
Первый голос.Вот, дорогие товарищи, дорогие друзья, ещё быстро. Ну давай ещё. Падуш, ещё, пожалуйста.
Пятый голос.Спасибо. Я прочту стихотворение, вот сейчас вышел первый номер журнала «Октябрь», там у меня цикл стихов, и вот одно из этого цикла стихотворения, которое называется «Раненый орел». Я к друзьям приехал в гости. Воздух, горы, синий край. И над быстрой речкой мостик. Что твоя дорога в рай? Здесь у речки, утром ранним, мы увидели орла. Кем-то был он подло ранен, в пятнах крови полкрыла. Не за то ли орел наказан, что так верен небесам?
Он смотрел с зеленым глазом, полным ненависти к нам. Мы с орлом вернулись к дому, оказав владыке честь. Все он понял по-другому, отказался пить и есть. Мы снесли его к поддожью, в голубую крутоверть. Он туда взлететь не сможет, сможет рядом умереть. Но взглянув на нас без гнева, он поднялся тяжело И пошел пешком на небо, волоча свое крыло. Шел орел осиротело, клювом мясо рвал с крыла. Будто выклевать хотел он боль, что тоже в небо шла.
Только там он сможет выжить или погибнуть в синеве. Он успел на память вышить строчку красную в траве. Спасибо.
Первый голос.Спасибо, Андрей Дмитриевич. И вот что, друзья, хотелось мне два слова сейчас сказать. Так получилось, что и Александр Борисович, затем вот Юлия Владимировна Друнина, Андрей Дмитриевич говорили сейчас о теме войны, борьбе за мир. И вот как-то мне хотелось напомнить, что для нас это действительно, как было сказано, это для каждого советского писателя борьба за мир, Это и дело его литературного труда, и это дело его гражданской совести.
В первый день 22 июня 1941 года из 2000 членов Союза писателей СССР, насчитывавшихся в то время, 960 человек подали заявление с просьбой направить их на фронт, ушли на фронт и около 500 не вернулось обратно. И сейчас в наши горячие и непростые дни, я вот откровенно хочу вам сказать, здесь у нас вот все сидящие, здесь это и прекрасные писатели, и руководители писательских организаций, журналов наших и так далее. Вот сейчас сколько у нас просьб от наших товарищей по Перу, чтобы направить их в горячие точки планеты, чтобы они могли и пером, а если нужно и если можно, кажется, и не пером защищать мир, защищать советских людей, защищать их покой.
И вот сейчас мне разрешите предоставить слово Александру Проханову, писателю, роман, у которого несколько за последнее время появилось очень интересных произведений, один из которых «Место действия», опубликованный в журнале «Октябрь», удостоен нашей премии Союза писателей. Писатель, который по его настойчивой просьбе дважды побывал в Афганистане, это я скажу, Александр Борисович, по командировке литературной газеты. Побывал, кажется, не просто, так сказать, приехать, посмотреть, а участвовал в самых горячих, в самых опасных, так сказать, даже не знаю, как сказать, операциях, да, что ли, кажется, там, ситуациях, вот, точнее.
Мне доводилось бывать в Афганистане также два раза, и я видел и знаю, как и что там. Вот сейчас разрешите предоставить слово Александру Проханову.
Шестой голос.Примерно год назад в это же время я был в Кабуле, в тот момент, когда столица Афганистана была охвачена контрреволюционным путчем. На улице стреляли, жгли дома, ходили толпы орущие, по городу ездили танки, бронетранспортеры. И вот в один из таких моментов бронетранспортер, на котором я ездил, подъехал к домику в конце длинной, огромной улицы Дар-Уляман, такой центральной улицы. Мы вышли, я смотрю, этот дом наполнен солдатами, из дверей тащат телефонные проводы, окно разбито, какие-то патрули, наряды, вдалеке сквозь деревья бывшие недавние резиденции Амина, дворец его. Я спросил, что это за дом? Они сказали, это бывший исторический музей наш. Он был разгромлен.
В это же время распространился слух о том, что сокровища этого музея разграблены, исчезли, испепелены, и вместе с ними пропали замечательные золотые изделия, клады из тюля-тюпе, которым насчитывается около двух тысяч лет, золотые изделия, найденные несколько лет назад советскими археологами вкупе с афганцами. Это весь меня страшно удручило и огорчило. Когда я попал туда вот снова совсем недавно, в декабре, первое, что я спросил, ну как, не удалось найти эти золотые изделия, эти клады, эти афганские сокровища?
Меня повезли к тому же домику, знакомому мне, но не было там ни танков, ни БТР, ни солдат, он был отремонтирован, и на дверях висела вывеска «Исторический музей государственной Афганистана». Меня встретил директор и с ним два наших советских человека. Один узбек из Ташкента, очаровательный молодой археолог, интеллектуал. Другой наш москвич, русский человек, реставратор, специалист по очень тонким реставрациям, по фрескам и по пластике.
Второй скоро меня оставил и ушел заниматься своими делами. Узбек повел меня по музею и показывал мне удивительные сокровища, буддийские статуи, оружие с золотыми и серебряными насечками, изделия из слоновой кости, все то, чем славно афганская история великая. В одном из залов, на витринах драгоценных, на черном бархате, он показал мне золотые изделия из тюля-тепе, золотые изображения козлов, зверей, знаменитый такой тюркско-индусский звериный орнамент, гон зверей, волков, лис.
сказал как он совсем еще и молодой человек работая в афганистане на археологических раскопках параллельно с другими крупными археологическими экспедициями с франции за англии вдруг чудом сша чудом открыл это золото открыл эти уникальные изделия узнав об этом один маститый француз археолог заплакал от досады и разочарования что не к нему пришло в руки это золото Потом мы спустились вниз к его коллеге. Это была небольшая, холодная, очень такая зябкая, простуженная комната. На полу ее, на козлах деревянных, лежал огромный Будда алибастровый, расколотый на части.
И этот Будда, потерпевший в путче, Будда, по которому прокатилась контрреволюция, и эти мятежи, и танки, и бронетранспортеры, он был исцеляем этим человеком. Тот на него накладывал какие-то пластыри, пеленал его, делал ему инъекции, носил ему тонкие надрезы скальпелем, целил, врачевал его и подымал его к жизни, используя для этого свой опыт московских и русских реставраций, которые он почерпнул, работая с фресками Дионисия, Феофана Грека, Рублева здесь, по нашим святыням, по нашим русским местам.
После этого я уехал на юг Афганистана, в Кандагар, и там находился среди наших воинских частей, подразделений, выполняющих нелегкую, мучительную, драматическую интернациональную миссию свою. И вот во время одного из таких походов среди горячей пустыни, когда солдаты были утомлены рейдом, остановили свои машины, заглушили моторы своих боевых машин, у них возник такой бивак, стали готовить себе пищу, готовили ее сами, надоели им эти сухие пайки, они готовили ее, делали себе лепешки из муки солдатской, раскатывали ее на броневых плитах своих машин.
Тут же их жарили на самодельных таких очагах из солярки. Они мне рассказали такой эпизод. Эпизод, связанный с жизнью вот этого вот экипажа боевого. Один из горных уездов был заблокирован врагами. Были заминированы дороги, были сделаны завалы. И путь в этот уезд, где жили обычные жители, горцы, был наглухо замурован и закрыт. И там они творили бесчинство и произвол. И люди стали умирать там с голоду. началась эпидемия, и нужно было пробить эту брешь.
И вот этот батальон, разведбатальон, получил задание пробиться к этим людям и привезти им продовольствие, медикаменты, какую-то одежду элементарную. И вот эти боевые машины пошли на штурм, пошли на прорыв. Шли ночами по страшным дорогам, на краю пропасти, на краю особей. Вступали в схватку с минными полями. Мины, которые получают мятежники, это не мины Второй мировой войны, Это особые бескорпусные мины, которые нельзя обнаружить миноискателем.
Миноискатели не реагируют, там нет металла. Поэтому саперы, эти мальчишки 20-летние, они эти мины на ощупь обнаруживали. Ползком шли по этим тропам в течение 3-4 часов, 100, 120, 150 метров отвоевывали для прохождения всей техники. Проходили. И вот на одном из перевалов боевая машина пехоты была атакована из засады, была подожжена из гранатомета. Убойная машина это такой стальной механизм, где сидит десант, пехотный, водитель, стрелок.
Загорелась машина. Была ситуация отчаянная. Водитель, один такой, как его называют, наш советский мусульманин, так говорят западные люди, казах, он не потерял самообладание, он остановил машину, он высадил во время пекла, машина превращалась в пекло, в клуб огня. Он высылал десант, высылал людей, не бросил свою дорогую машину, направил ее в соседний ручей, в соседний поток, стал ездить по этому днищу взад и вперед, сбивая пламя, сам обжигаясь.
Пламя было сбито, машина спасена, десант посажен на место, рейд продолжался. Почему я разговаривал о этих двух примерах? Там в Афганистане, как и здесь, будь то Тюменьский, наши нефтяные прииски, или Целина, или БАМ, или наши московские университетские общежития, неважно где, я всегда встречал удивительные качества, которыми располагает и обладает наш народ. Эти качества доброты, милосердия, самопожертвования, стоицизма, готовности прийти на помощь ближнему, может быть, даже отдать жизнь за други своя.
Эти драгоценные качества, которыми обладаем мы все с вами, наши с вами предки, наверное, потомки наши с вами. Это драгоценный фонд, драгоценный ресурс, который мы несем в себе. Мы строим общество, мы хотим построить оптимальную экономику, мы хотим построить оптимально действующую индустрию, мы хотим, чтобы наши ресурсы нефти, газа, пресной воды, электроэнергии работали с очень высоким коэффициентом, с очень высоким совершенством.
Но в сущности мы с вами строим не машину, мы с вами строим не оптимальную машину, мы хотим построить общество оптимальных отношений человеческих, а строим основанное именно на этой доброте, на этой милосердии, на этой искренности, на этой любви. Я убеждаю, что этот ресурс у нас есть, он огромен, он могуч. Вот мой роман, который я сейчас завершаю, связан в основном с Афганистаном, он и посвящен тому, как этот ресурс обнаруживается иногда в самых невероятных и самых драматических условиях.
Первый голос.Спасибо, Александр Андреевич. Сейчас разрешите мне слово предоставить Владимиру Алексеевичу Соловухину.
Седьмой голос.Ну, действительно, у писателей несколько такая особая специфика, что ли. Их труд не всегда вот отвлекается к субботе, к воскресенью. Я даже вспоминаю довольно смешной эпизод, когда мне норвежский писатель один, Мартин Нак такой есть, сказал, что вот норвежские писатели объявили забастовку, требуя каких-то там, значит, своих улучшений условий, там, гонораров, я не знаю чего. Я невольно рассмеялся, потому что сколько же десятилетий должны бастовать писатели, для того, чтобы их забастовка сделалась ощутимой для читателей, понимаете, когда бастуют мусорщики, все понятно, город зарастает мусором, железнодорожники, там железная дорога останавливается, ну писатели забастовали, ну хорошо, пока Достоевского, почитаем Ипсона, так сказать, бастуйте себе на здоровье, сколько вы пробастуете, понимаете, так что вот, это не всегда так.
Так, и даже вот здесь очень много произносилось, да, действительно правильно, там, борьба за мир, разрядка и все, но я сейчас, может, такую немножко эритическую скажу мысли, что, конечно, борьба за мир, но я думаю, что вот те огромное количество ядерного оружия, которое накоплено достаточно взорвать не только нашу Землю, может быть, даже Солнечную систему. Поэтому я думаю, что, я оптимистично смотрю, я думаю, что, может быть, они не взорвутся все-таки в конце концов. Человечество к разуму восторжествует, понимаете, и они не взорвутся. И понимаете ли, какая вещь?
А вот пока мы все время думаем о том, взорвутся они или не взорвутся, и даже еще такую вещь я скажу, даже непосредственно мир, вот война, состояние войны или не состояние войны, тоже от нас писателей не так уж в общем зависит, понимаете как. Ну, если захочет одно государство другому войну объявить, оно, кстати, не будет у нас спрашивать разрешения, понимаете, какая вещь. Объявят войну, и мы будем стоять перед фактом. А? Нет, война простая, вот Ирак с Ираном воюют, они спрашивали у писателей иранских или иракских, воевать или не воевать. Объявили войну, и все, понимаете, какая вещь.
А вот я хочу сказать, что борьба за мир. Пока мы говорим, говорим, мир как таковой на земном шаре становится, вот я на Запад, тоже мне приходилось ездить в другие страны, становится хуже и хуже. Также рост преступности на Западе, наркомания, алкоголизм, распадение семейств, сексуальная революция, сексуальная индустрия. И я думаю, что мы, писатели, должны думать о том, спасем мы мир как таковой, но каким будет наш спасенный мир.
А это зависит от нас в большей степени, чем просто состояние войны или мира, потому что книги наши читаются, книги наши воздействуют на сознание людей, в том числе молодежи, а молодежь это завтрашнее будущее, завтрашнее человечество. И мне кажется, что вот усилия писателей, не исключая того, что действительно надо бороться за сиюминутное, за сегодняшнее, так сказать, состояние мира, что писательский труд должен быть нацелен на то, каким будет завтрашнее человечество, каким будет оно спасенное, не взорвавшееся и земной шар не треснувший, понимаете, как кажется.
А вот каковы будут нравственные его устои, моральные устои, каково будет его духовное богатство, духовное состояние, это, мне кажется, зависит от нас, писателей, в большей степени, чем просто состояние войны или мира. Ну, это вот такая маленькая, конечно, преамбула, что ли. А я прочитаю вам сейчас несколько стихотворений разных лет. Вот одно из них называется «Очаг». В гнезде из камней Прожил тысячи лет Огнеперая птица Было круглым очаг Чтобы людям тесней В круг огня В непогожую ночь разместиться Но не только огонь И не камни очаг Есть на свете семья И в течение столетий Тосковал мореходец О добрых очаг Об объятьях жены Ее маленьких детях Тосковал мореходец Рыбак, зверолов Все мечтал поскорее домой обратиться Он вернется домой и устал и суров И забьется в камнях огнеперая птица Очаги ТБЦ, говорят доктора Над больным распрямляя усталые спины Захворал у соседей ребенок вчера И назвали его очагом с кроватины Смысл великий у этого слова зачах Очаги радиации есть в океане На Тайване очаг И в Берлине очаг И очаг постоянно дымится в Ливане На таком очаге они с готовкой Который называется колодец
И значит я человек из деревни Ролем На каникулы ездил куда еще мои родители были живы Отец и мать в деревню к себе на каникулы Приехал и конечно первым делом Ведра пустые на колодец за водой Матери старушки чтобы там помочь Воду принести Она мне говорит Володя на Никоноров колодец Не ходи он протух Я говорю что же протух Да из него черпать перестали Вот он и протух И тут меня вдруг это представление поразило Оказывается чем больше колодец черпают Тем в нем чище вода А когда совсем перестают черпать Он протухает Вода в нем застаивается Он протухает, и вот тогда как раз я написал стихотворение, оно называется «Колодец».
Колодец вырос был давно, все камнем выложено дно, А по бокам пахучий груб сработан плотниками сруб, Он сажен насемь в глубину и уже видится ко дну, А там у дна вода видна, как смоль густа, как смоль черна. Но опускаю я бадью, и слышен всплеск едва-едва, И ключевую воду пьют со мной и солнце, и трава. Вода нисколько не густа, она как стеклышко чиста, Она нисколько не черна, ни здесь в бадье, ни там у дна. Я думал, как мне быть с душой, с моей не так уж и большой, Закрыть ли душу на замок, чтобы я потом разумно мог За каплей каплю влагу брать из темных кладезных глубин, И скупо влагу отдавать, Чуть-чуть стихам, чуть-чуть любви, И чтоб меня такой секрет Сберег на сотню долгих лет.
Колодец вырос был давно, Все камнем выложено дно, Но сруб осыпался и сгнил, И дно подернул вязкой ил. Крапива выросла вокруг, А самый вход заткал паук. Сломав жилище паука, Трухлявый сруб задев слегка, Я опустил бодью туда, Где тускло брежжила вода, И зачерпнул, и был не рад Какой-то тлен, какой-то смрад Устрожил я, спросил Зачем такой колодец сгнил? А как мне сгнить ему, сынок? Хтенок месту и глубок Да из него который год Уже не черпает народ Он доброй влагою налит Но жив, пока народ поит И понял я, что истин он Колодца сгнившего Закон Кто доброй влагою налит Тот жив, пока народ поит И если светил твой родник Пусть он не так уж и велик Ты у истоков родника Не вешай от людей замка Душевной влаги не таи Но глубже черпай и пои И сберегая жизни дни Ты от себя не прогони Ни вдохновения, ни любви Но глубже черпай и живи Ну вот теперь значит одно из более поздних стихов. Стихотворение называется «Лозунги Жанны Д'Арк».
Ну, Жан Дарк, в общем, объяснять, конечно, не надо, но напоминать все-таки, потому что каждый раз, когда прикасаешься к этой личности, ну, удивление просто, другого слова нельзя найти. 16-летняя девчонка, деревенская, в деревне Домреми, был я потом в этой деревне, значит, во Франции, там церковь сохранилась, и, значит, на камне даже высечены с 13 века все настоятели этой церковки. В 13-х, за 700 лет. И меня удивило, что их очень немного оказывается там. Человек 40-50, за 700 лет настоятеля в этой церковке было меньше, чем представителей в нашем колхозе за 50 лет поменялось.
В этом случае, так сказать. Ну, дело не в этом. И вот, значит, эта девчонка, 16-летняя, возомнила, у нее три было пункта, что она должна возглавить французскую армию, освободить Орлеан и короновать, значит, короля, Карла королем Франции. И удивительно, что все исполнилось. Действительно, здесь молодежь, я вижу, сидят молодые, даже, может, 16-ти, чуть постарше, пришла бы сейчас любая из них, сказала, я хочу возглавить армию. Сказали, нет, у нас есть Устинов, пока все, мы, значит, придем. Не дадут, не дадут, понимаете, какая вещь. Она сумела.
Ну а потом лозунги в ней были очень, почему именно эта часть, они написаны опера, драма, романы, вообще исторические исследования, но у ней два лозунга было хорошие. Когда говорили, почему ты, почему ты должна, она говорила, а если не я, то кто же, и ставила в тупик, видимо в то время не было такой личности, которая могла бы воплотить дух нации и противостоять захватчикам и оккупантам, тогдашним британцам. А потом, когда уже дело доходило до боя, она обнажала меч, оборачивалась, значит, к войскам и говорила, кто меня любит, за мной.
Ну, в общем, так вот все это очень трогательно. Ее сожгли на костре, как вы знаете. Исторический факт, что потом под углями нашли сердце ее не сгоревшее, так сказать, ну это все уже, так сказать, история. Стихотворение «Лозунги Жанны Д'Арк» Как будто идет за девою, сзади Франция вся, Истерзана милая Франция, проигран за боем бой, Уже бесполезно драться. Кто любит меня за мной? Шестнадцати лет девчонка, носительниц огня, Сменила свою юбчонку на латы меч и коня Свершая святое дело, за ударом неся удар Едет юная дева, железная Жанна Д'Арк В стане британцев паника, в стане британцев вой Она поднимается, ранена, кто любит меня, за мной Конечно, мне лучше было бы цветы собирать в лесу, Но гибнет Франция милая, и Францию я спасу.
Девчонка я, мне бы все же жених, ребятишки, дом, Но если не я, то кто же? Если не я, никто. Хрупка я, но Бог поможет, дух укрепляя мой. Если не я, то кто же, кто любит меня за мной? В чем силы ее источник, загадка не решена. Но все исполнилось в точности, как сказала она. Победа ее награда, как молнии меч сверкал. С Ролиана снята осада, коронован в соборе Карл. А дальше позор мужчинам, людям стыд и позор, суд заседает чинно, в руане горит костер.
Британцы или бургунцы, епископы или князья, девчонку мучать безумцы, отвагу судить нельзя. А что же Франции, милая, где же она была? С легкостью изменила, походя предала. И Карл, кронованный Жанной, где же тогда он был? Король, как это ни странно, первым руки умыл. А эти зеваки, толпы вокруг костра на ветру, Почему не бросились, чтобы спасти из огня сестру? Конечно, коре, охрана, войско во всей красе, Но если бы ради Жанны бросились сразу все, в больших городах и малых, в селах и деревнях, в харчевнях и пышных залах, пешими на конях, трусы, рабы обмана, горем сердца полны, не вас ли спасала Жанна, бросись в костер войны?
Пламя уже до груди, уже до глаз достает Бывают предатели, люди, бывает и весь народ Люди, сделайте милость, пока не померк еще взор Одна за всех получилась, все за одну Позор, вечером под золою нашли в углях палачи Сердце ее, как живое, только что не стучит Сердце бросили в сену, чтобы стереть и след С тех пор прошло постепенно полтысячи с лишним лет Слава ее окрепла и там, где в беде народ Дева встает из пепла, на помощь она идет Тогда всех других дороже лозунг, зовущий в бой Если не я, то кто же, кто любит меня за мной?
Коротко. Пусть вороны гибель вещали, И кони топтали жневьё, Мужскими считались вещами Кольчуга, седло и копьё. Во время военной кручины В полях, ковылях, на снегу Мужчины, мужчины, мужчины Пути заступали врагу. Пусть жёны в ночи голосили и пролитой крови не счесть мужским достоянием были мужская отвага и честь таится лицо под личиной но глаз пистолета свинцов мужчины мужчины мужчины барьеру вели подлецов а если звезда не И решкой ложилась судьба, Мужским достоянием было Короткое слово — борьба.
Пусть небо черно, как овчина, И проблеска нету вдали, Мужчины, мужчины, мужчины В остроги сибирские шли. Я слухам нелепым не верю, Мужчины теперь говорят, В присутствии сильных не меют, В присутствии женщин сидят, И сердце щемит без причины, И сила ушла из плеча. Мужчины, мужчины, мужчины, Вы помните тяжесть меча, Врага, показавшего спину, Стрелы и копья остриё. Мужчины, мужчины, мужчины, Вы помните звание своё. А женщина женщиной будет, И мать, и сестра, и жена, уложит она, и разбудит, и даст на дорогу вина, проводит и мужа, и сына, обнимет на самом краю.
Мужчины, мужчины, мужчины, вы слышите песню мою?
Первый голос.Спасибо, Владимир Алексеевич, большое спасибо. Сейчас разрешите предоставить слово Виктору Бокову.
Восьмой голос.Дорогие товарищи, во время пребывания моего с советской делегацией в Японии у меня была встреча в Токио с четырьмя известными современными поэтами. Беседа длилась около трёх часов. Из этой беседы я установил, что часть поэтов, которые со мной беседовали, были так называемые герметисты. Что это такое? Это такие поэты, которые считают, что они должны жить закупорены от всего, от жизни, жить в такой башенке. И когда я рассказал, что мы, советские поэты, не герметисты, что мы постоянно стремимся в жизнь к людям, к современникам нашим, в тайгу, к лесорубам, к тем, кто добывает нефть, к тем, кто ловит рыбу, к степи в Оренбургске, к целинникам.
Я даже сказал, что мне лично приходилось читать стихи с пивных бочек во дворе завода Бадаева, с комбайна на Целине, в цехах, как и многие мои товарищи, что они были очень удивлены. А это ведь так, что наша советская поэзия, наши поэты постоянно в жизни. Постоянно в разведке, постоянно вместе со всеми локоть в локоть идут по жизни и разрешают какие-то серьёзные задачи, которые ставит жизнь поэзии, в том числе и вопросы нравственности.
Я считаю, это очень важно вспомнить перед 26-м съездом партии, потому что это наше большое завоевание нашего строя, что наша поэзия живёт и звучит постоянно, ежедневно в жизни. И Маяковский говорил, что слышимое слово стало во главе поэзии. Я вам прочту стихотворение из новой книжки, над которой я сейчас работаю. Эта книжка, я должен сказать, больше такого нравственного порядка, нравственных поисков и раздумий о сегодняшнем дне.
Книжка-то не мирно-рассудочная, а где-то с какими-то колючками. Кому даётся паюсная, кому-то баклажанная. Не в этом жизни таинства, не в этом содержание. Добра не ждёт сытости, закормленности тортом. Хоть золотом обсыпся, душа молчит, ты мёртвый. Хотя твоя фамилия зашла законно в паспорт, коль ты душою выленил, душа твоя опасна. Она бюрократична, она реакционна. Её вполне этично продать с аукциона. Слово «баба» не укор, «баба» крепость, «баба» сила. Аппетитно с давних пор Русь его произносила. Слово «баба» из стихов удалил один редактор.
Баба лучшие слов Баба это как реактор В слове баба шторм морской Слово баба можно трогать Баба это род людской Мужики рожать не могут Не умеют, не хотят Им бы пиво и сосиски Если бабу запретят Сделают не по-российски Заболею я тоской Вся душа перестрадает Если бабу под Москвой электричка вдруг задавит Или кто-то, сняв пенсне, протерев их мягкой кожи Скажет бабу, мы вполне можем вычеркнуть
Второй голос.Не гоже, незачем казнить слова бюрократии бесплодной
Восьмой голос.Баба как жила была, так и есть в душе народной Полюбил студент студентку на экзаменах. А любовь во время сессии – дерзание. В голову никак не лезла агрохимия. Он тогда признался, Лена, друг, спаси меня. Что с тобой? А то, что было с Гёте, с Шиллером! Счастье быть с тобой рядом.
Второй голос.Не лиши меня.
Восьмой голос.Отодвинь свои конспекты, строки дневниковые. Мы с тобою не аскеты, не средневековые, Обозначился на лицах свет любви лелеемой. Нет любви пока в таблицах Менделеева, Но любовь-то существует всюду. Тем не менее, и Шекспир нам повествует, И Толстой с Тургеневым целовались, обнимались, Изучали формулы, как-то даже поругались, Помирились вовремя. Дружно сдали все зачёты, устно, письменно, счастье на доску почёта Их зачислило, вывод сделаем такой И вполне конкретной жизнь, она течёт рекой Остановок нет в ней, для любви не каземат Никакая сессия, тут никто не виноват Это всё естественно Жизнь ужасная штука, если о ней помыслить То захотят повесить, а то захотят повысить.
То тебя в генералы, а то тебя в рядовые, То тебе гонорары, а то тебе анчевые, То тебя в Гамбург и Дрездет, а то тебя наоборот Сунут в какую-то бездну джабом полезских болот. И все-таки жизнь — это чудо, а чудо не запретишь. Да здравствует амплитуда, то падаешь, то летишь.
Четвёртый голос.Спасибо, Виктор Федорович. Спасибо, дорогой. Давай маленько.
Восьмой голос.Только обидно опасно, а дура почти как сольвик, а дура почти как мусор. Дура необходима для злости, для божьего гнева, для ужаса и для контраста. Дура – это прекрасно!
Первый голос.Сейчас выступает Николай Доризо.
Голос 9.Продолжая тот волнующий всех нас разговор, который здесь начал Александр Борисович Чаковский, Мне хочется с вами поделиться моими стихами, именно поделиться, потому что я не рискну здесь сказать, что я их прочитаю, ибо их читал артист Джонов на торжествах в Кремлевском дворце, посвященных Октябрьской революции, и я могу только их после этого, даже петь тоже не могу, хотя тоже на них написана музыка, Калмановским, по примеру, значит, нашего друга Соловухина я тоже не рискну петь.
Я просто поделюсь с вами этими стихами. Покуда солнце в небе светит, с небесной выси голубой, не верю я, чтоб жизнь на свете сама покончила б собой. Нет, я не верю в гибель мира, в кромешной атомной золе, чтоб ни Толстого, ни Шекспира и ни травинки на земле Я верю в разум человека, в его порыв дружить, любить, в потребность тихого ночлега и в жажду строить и творить, в его возвышенные чувства и дерзкой мысли торжество, в его науку и искусство, в него и больше ни в кого.
Я верю верой беспредельной. Она живет в моей крови. Я верю песне колыбельной и первой девичьей любви. Я в нашу память верю свято. Она сердца до ныне сжет. Она гремит грозой набата и от войны нас бережет. Я верю, верую заветной, она как мать мне дорога. Я верю в то, что флаг рассветный взошел над миром на века. Ничем той веры не измерить, никак ее не сокрушить. Пока живу, я буду верить. Пока я верю, буду жить. Не так давно я был в Швейцарии, и там написал стихи.
Город Цюрих спать ложится в восемь. Каждый дом здесь наглухо закрыт. Город Цюрих тихий, словно осень, что листвою в скверах моросит. Никаких особых потрясений. Здесь всему регламент и черёд. Смена благодушных воскресений и негромких будничных забот. Войны века и восстанья века обходили Цюрих стороной. Ресторанчик, лавочка, аптека, вдруг стена. И надпись предо мной. Ленин. Здесь он жил, вот в этом доме. Здесь к нему пророчески пришли те слова, что в предоктябрьском громе услыхали люди всей земли.
Здесь он жил, ходил вдоль этих улиц, тех, что мы в историю берем. Если б знал ты, благонравный Цюрих, как ты родствен с нашим Октябрем. Здесь он жил, вынашивал победу, заходил в молочный магазин. Пусть не замечает надпись эту, проходящей мимо господин. Пусть он смотрит на меня небрежно, Пусть чужой я здесь, в людской толпе. Тюрих, тюрих, говорю я нежно, С чувством благодарности к тебе. Куда рыбцы, ты спрашиваешь, делись? По пальцам можно рыбу сосчитать.
Сто лет назад, когда шёл вечный нерест, Когда белуга шла икру метать, так уважали рыбу, так ценили богатство вековечное свое, колокола на Пасху не звонили, чтоб благовестом не спугнуть ее. Любили реку, он какая есть, любили так, что видным было дно, куда рыбцы, ты спрашиваешь, делись. теперь понятно то-то и оно вкладывайте деньги воспоминания вкладывайте деньги в чудеса помню летел я к тебе на свидание из ростова в москву лишь на два часа это пришло как прозренье к поэтам Вмиг отмахнулся от тысячи дел.
Я еще утром не ведал об этом, А в полдень к тебе скорым рейсом летел. Напрасная трата денег, друзья говорили, Студентик купил бы уж лучше себе костюм выходной. Но сколько за все эти годы костюмов они износили, Воспоминаниям нету износа Они и до ныне со мной Влюбленный, счастливый Я вырвался в небо из будней Достал до тебя я за облачным сильным крылом В любви, чем ведем мы себя безрассудней Тем памятней это с годами потом И я повторяю, как заклинание Нет, не в сберкассу идите, свои сбережения неся, вкладывайте деньги в воспоминания, вкладывайте деньги в чудеса.
Мне хочется вспомнить прекрасную русскую женщину, вдову писателя Михаила Булгакова, которую я очень любил, Елену Сергеевну Булгакову. Ей было уже много лет, но она была и душой, и лицом, и всем образом жизни своей прекрасна. Сихи называется «Вдова». Русский поклон вам земной. Слава две его верных вдовы, рукописи обелиски высятся на столе, значит еще декабристки живы на русской земле. Впервые в жизни он пришел на станцию, немолодой черкес, в 20-е года.
Впервые в жизни получил квитанцию, обычную, багажную, квитанцию, квитанцию, квитанцию, квитанцию. он слов таких не слышал никогда. Таинственно, заманчиво и женственно звучало слово, пело слово в нем, и дочь свою назвал черкес торжественно квитанцией за праздничным столом. Квитанция, квитанция, квитанция! А он был прав, мечтатель и джигит. Не хуже, чем Джульетта, чем Констанция, Квитанция, квитанция, как здорово звучит. А я хожу, открытой небу нивою, Так будто я уже не раз здесь был.
А я гляжу на девушку красивую, Так будто я уже ее любил. Нет, не отвык природе удивляться я, И все-таки не я, а он поэт. Ведь для меня не девушка квитанция, А счет за газ, за воду и за свет.
Голос 10.Тот мусор, который у нас на пути строительства коммунизма. И мы это делаем ежемесячно, из месяца в месяц. Сделали уже много неприятностей другим. И каждый раз, когда мы делаем фитиль, Фитиль, мы думаем о том, что правильно ли мы сделали этот номер, не обидели ли мы кого-нибудь зря, не увлеклись ли каким-нибудь интересным ходом или сюжетом, и не получим ли мы тоже фитиль за наш номер. Работа сатирика, писателя этого сложного жанра, я бы сказал, ну что ли, жанра, который, то есть сатирик сам по себе напоминает мне, И если сравнивать с родами войск, допустим, розаики – это артиллерия, поэта – это авиация, особенно стихи о любви, такие истребители.
Прочитал стихотворение о любви, раз – и уже его нет. Но сатирик это сапер, потому что у сапера должна быть такая профессия, он должен знать свое дело и не бояться, у него не должны трястись руки, когда он ставит мины. И он должен знать, против кого какую мину ставить, чтобы не поставить противотанковую против пехоты, а противопехотную против танка. И особенно опасно ставить мины не там, где положено, чтобы на них подрывались свои.
И потом есть еще и такая позиция, что он сам может подорваться на мине, если он ее поставит не так. Поэтому, если сатирики-саперы, то служба в саперных войсках весьма почетна и нужна нашей родине ну отталкиваясь от саперов я хочу поделиться с вами что к съезду партии я написал пьесу написал пьесу о том как люди в мирное время рискуют своей жизнью разряжая смертоносные грузы которые находят сегодня еще в земле с химическим оружием а нашей современной армии а партийных работников написал я их съезду но поставлена она будет после съезда поставлена она будет в центральном театре советской армии называется на эхо эхо войны как бы и я надеюсь что вот этим своим произведением не сатирическим а драматическим даже немного трагедийным я отвечу на призыв нашей партии писать о нашем современнике, потому что это пьеса о наших современниках.
Но судить сейчас о спектакле мне, конечно, не приходится. Я могу только жить надеждой, что спектакль получится хороший. Ну, здесь вот кто был в Токио, кто был в Швейцарии, кто был в Сюрихе, я был в Салаватском районе, 200 километров от Уфы. Я не хочу ничего плохого сказать. Естественно, когда писатели, мы выезжаем за границу, то мы тоже делаем большое дело, и я послезавтра улетаю в Хельсинки. Но в данном случае я могу сказать, что я был последний раз, значит, не в Токио, не в Цюихе, не в Стамбуле, нигде, а я был в Салаватском районе, 200 километров от Уфы, где я встречался с народом, встречался с районом, куда даже ашкирские писатели редко приезжают, оказывается.
вот они чаще к нам москву приезжают вот ну и это оставило огромное впечатление именно вот народ люди библиотекарей естественно дети пионеры но они меня больше знают чем других может быть писателей и там я работал и дай ему так сказать мне пришлось там то есть не пришлось я сам напросился чтобы дали возможность не видеть никого из писателей которые мне уже надоели между нами горе все надоели потому потому что я все время живу в писательском как говорится в писательских интересах поскольку я работаю связи писателей и писатели передо мной предстают чаще всего не с книгами своим нет с книгами тоже они приходят и дарят это другой вопрос но они предстают передо мной всегда в образе так чет кому-то нужно знаете и нужно помогать действительно Потому что писатели нуждаются в помощи тоже.
Рукописи застревают в издательствах, книга долго не выходит, с пенсией неблагополучной, с квартирой, с больницей, с поликлиникой. Но я люблю писателей, но работать среди писателей я не могу. Я должен работать, чтобы они меня не видели, и чтобы я их не видел. И вот в этом Соловатском районе я работал. Работал, я писал, писал басни, я давно басни не писал, писал басни, они боялись, что я пишу про них, понимаете, они боялись, что я приехал как редактор сетеля и, значит, хочу увидеть их недостатки.
Они сами про них рассказывали, только, пожалуйста, не пишите, не показывайте, я говорю, не беспокойтесь, я приехал отдохнуть, я с удовольствием перед вами выступаю и буду выступать, но я приехал пописать, и не о вас, а для вас, за вас. Потому что басня, я даже сказал, что я не буду печатать их, как внизу автор пишет часто, то место, где он писал. Потому что если я подпишу под басней, где я писал, то вы подумаете, что это как раз относится именно к вам.
Ну, они успокоились, конечно, потому что они мне поверили. И вот я вам прочитаю несколько башен, которые написаны в Салаватском районе Ашкирской АССР. К Салаватскому району это не имеет никакого отношения. Плющ на высоте. Плющ, что в круг дерева в саду у дома вился, С каких-то пор вдруг взял и возгордился на всех, кто ниже рос, взирая свысока. Ну да чего же у нас растительность мелка? Черемуха и та, на удивление, просто чуть выше человеческого роста.
А если взять цветы, то мне за них обидно, за то, что с высоты мне их почти не видно. Послушай плющ от возмущения зол Попоежившись, сказал сосновый ствол Когда бы за меня всю жизнь ты не цеплялся Ты так бы высоко сегодня не забрался Туристы, отдыхавшие на воле И коротавшие у речки вечера С колхозного картофельного поля Картошку набирали в два ведра И, заложив ее в залу костра, ее пекли и ужинали сытно. Печеная картошка аппетитна и горяча, и в меру солона.
А вот откуда, как взята она, об этом так судил тот, кто картошку ел. Подумаешь, колхоз не обеднел, на каждого из нас пришлось по две картохи, ведь это крохи. Житейский факт мне подал мысль одну. Так можно растащить по крохам всю страну, когда в большое личное ведро класть беззастенчиво народное добро. Навстречу бабочке, присевшей на цветок, червяк мохнатый полз, он гусеней созвался, и, несмотря на кучу мелких ног, довольно медленно по стеблю продвигался.
Зато у бабочки два радужных крыла с разводами диковинного цвета. Она самой природой была, так празднично, нарядно разодета. — Мне неприятно на тебя смотреть, — сказала гусеница бабочка-красотка. — Такая у тебя противная походка, что так и хочется скорее улететь. И бабочка вспорхнула над цветком, И в солнечных лучах затрепетала, А гусеница двинулась ползком, И тоже вскоре бабочкой устала. Моя мораль сама сошла с пера, Не забывай, каким ты был вчера.
Щенок и гадюка. Гадюка заползла на солнечный пенек, Где разлеглась, своё расправив тело. К ней несмышлённый подбежал щенок, Общался он не с теми то и дело. «Я вижу, ты одна», — сказал щенок змее, «Давай с тобою дружить, пока нам не наскучит. Я не спешу домой, меня в моей семье С утра до вечера чему-нибудь доучат». Напрасно от змеи щенок ответа ждал. Как мертвая змея не отвечала. И вдруг, пока щенок еще вблизи стоял, Свернулась вся в клубок и в ход пустила жало.
Так глупенький малыш бесславной смертью пал. Приходят с возрастом и опыт, и наука, Умение различать, где уж, а где гадюка. Конечно, в год 26-го съезда партии И писателю, несмотря на то, что он написал к съезду, или просто получилось так, что его книга вышла к съезду, которую он собирал, может быть, пять лет, или у него выходит что-нибудь после съезда, ну, это неважно. Но в год съезда каждому писателю, конечно, ну и любому артисту хочется какую-то роль хорошую сыграть, независимо в какой пьесе, лучше в пьесе современной, чем в классической, потому что это год съезда партии.
но всегда хочется, чтобы что-то у тебя было тоже на счету. Ну, так получилось, что у меня, значит, на счету в этот год довольно много таких новостей для меня и для зрителей, особенно в театральном мире. Я уже сказал о пьесе, которая репетируется в Театре Советской Армии, но это будет еще только в мае-июне, спектакль к 40-летию со дня объявления войны. Но у меня только что вышла премьера в художественном театре «Принц и нищий», это для детей.
У меня репетируется и в феврале уже, вот через несколько дней, должны быть премьеры двух спектаклей в театре Гермоловой. Один спектакль называется «Товарищи граждане», это я сделал пьесу по рассказам Шукшина, и самостоятельная пьеса под названием «Анонимка». Я написал сатирическую пьесу о том, как на приличного человека написали неприличную анонимку, и как в приличном учреждении неприлично ее разбирают. Вот. И в детском театре в Тюзи у меня репетируется пьеса «Товарищи дети». Это тоже сатирическая комедия из двух одноактных пьес о наших школьниках.
Так что если все это удачно будет поставлено, удачно сыграно, и наша пресса сочтет это моей удачей и удачей театров, то я буду считать, что я к съезду партии отсчитался.
Первый голос.Так, это просьба места не занимать, это не записка.
Голос 9.Я написал музыку к вашей песне в фильме «Простая история». На тот большак, на перекресток уже не надо больше не спешить. Написал прекрасный композитор, член президиума этого тоже прекрасного дома, лауреат государственной премии Марк Фрагов.
Первый голос.Дорогие друзья, подошел к концу наш вечер двухчасовой, который очень быстро промелькнул. И мне хотелось бы в заключение от имени товарищей своих поблагодарить вас за эту теплую атмосферу внимания, чуткости, доброжелательности, которая царила в зале в течение этого времени, за те добрые аплодисменты, которыми вы провожали выступавших и которые очень приятны, скажем честно, каждому из нас. Что хотелось бы сказать буквально два слова в заключение. Вот все товарищи, я Александр Борисович Чаковский, Сергей Владимирович Михалков, Александр Андреевич Проханов, Виктор Федорович Боков, Владимир Алексеевич Соловухин, Андрей Дмитриевич Дементьев, Николай Константинович Доризо, Юлия Владимировна Друнина, которая вынуждена была немного раньше к лицу уйти.
Вот в какой-то степени рассказали о своей работе, о своих творческих планах, о своей деятельности. Мне хотелось бы еще раз в заключение сказать то, с чего я начал. Но поверьте о том, что сейчас в эти дни подавляющее большинство наших товарищей и коллег стремится к тому, чтобы на суд читателей дать свои новые произведения и, главное, добротные. Сейчас в первом номере «Нового мира» начал печататься роман, третья книга Ананьева «Годы без войны».
В ближайшем номере «Знамени» после окончания публикации романа Александра Борисовича, этой книги, будет публиковаться новый роман Георгия Маркова, будет публиковаться новая повесть Вадима Кожевникова. Недавно в 11-12 номерах ноябрьских, декабрьских мы прочли с вами новый роман Чингиза Айтматова «И дольше века длится день». Прочли роман Юрия Бондарева «Выбор». Прочли третью книгу романа Стаднюка «Война». Прочли повесть Анатолия Иванова «Вражда».
Одним словом, вот видите, вот так вот начинаешь только лишь называть, и сколько имен прекрасных, и сколько интересных произведений. Мы хотели бы пообещать вам. Конечно, бывает все и удачи, и неудачи, но писатели советские стремятся и будут стараться делать все для того, чтобы своими книгами, своим творчеством помогать своему народу, помогать своей родной коммунистической партии в той грандиозной битве за создание нового общества, которое идет в нашей стране.
Вам же, дорогие друзья, здоровья, счастья, успехов, всего самого-самого лучшего!