Первый голос.Вот уже полвека крупнейшие русские, советские литераторы, деятели культуры принимают участие в знаменитых Никитинских субботниках, основанных в одну из осенних суббот 1914 года в Москве, Евдоксии Федоровной Никитиной в ее скромной комнатке на Селезневке. Собрав с тех пор в своем доме тысячи и тысячи редчайших реликвий отечественной культуры, Евдоксия Федоровна создала поистине бесценный литературный архив и принесла его в дар стране, своему народу.
И вот совсем недавно в Московском доме литераторов торжественно и очень сердечно отмечался этот удивительный юбилей. На приветствие и поздравление отвечает виновница торжества Евдоксия Федоровна Никитина.
Второй голос.два месяца, а отец с кладбища не вернулся. Меня усыновила, уматерила, удочерила, не знаю, как это называется, замечательная девушка, которой было тогда 17 лет. Она воспитала меня. Это были очень трудные годы такой бедности. Вообще очень трудные, мне не хочется о них вспоминать. Но образ этой замечательной девушки, которая внес в меня много радости и света в мою такую трудную жизнь, первого периода остается всегда в моей памяти он всегда дорог мне и когда я шла сюда то я знала что я обязательно в каком-то месте остановлюсь на ней я скажу несколько этих слов в моей памяти еще есть одно светлое имя которое я всегда чту и ставлю рядом с ней это человек который дал мне возможность вернуться к жизни после очень трудной такой ну скажем случайности которая произошла то что при переходе седьмого восьмой класс меня арестовали сделая в тюрьме ростовской и потом после этого исключили из гимназии дали вообще билет который назывался тогда политической неблагонадежностью и вот Педагог Словесник сказал, что поезжайте в Москву, там вы найдете кого-нибудь, кто вам поможет. А я через год, ровно через год, приеду в Москву и в дальнейшей жизни я буду помогать вам. Он выполнил свое обещание.
Но этот год был очень тяжелый. Конечно, было очень непросто мне жить в Москве, не имея ни родственников, там никого. И я приходила из гимназии в гимназию, просила, чтобы меня приняли, показывала свой диплом. Там отметки были неплохие, четверок не было, но там была одна коротенькая строчечка, политическая негландерность, исключение. И мне выдавали обратно бумажку и говорили, уходи, пожалуйста, не развращай наших там, ну, барышен, там, девушек, как они там по-разному говорили начальницы.
И вот, наконец-то, я пришла в гимназию. Это была гимназия на Садовой, вблизи Самотёки. И когда я пришла в кабинет к начальнице и подала ей свою бумажку, которую я встречала уже три раза в этот день, такой суровый отпор, я увидела, что кроме неё за столом сидел какой-то человек, у которого был такой вихор, задористый такой, рыжевато-солнечного цвета. Было множество веснушек на лице и на руках. Он смотрел какими-то особенно ясными, сияющими глазами на меня, а начальница вынула из кармана карандашик и начала натирать себе висок. Это какое-то средство от головной боли, что ли, вероятно, было.
И она обращается к нему и сказала, Николай Леонидович, посмотрите, от горшка три вершка и политическая неблагонадежность. Ну, уходи, уходи, пожалуйста, скорее. Но этот человек посмотрел еще пристальнее на меня. Он сказал мне, а что вы еще кроме революции делали? Мне почему-то показалась эта фраза, ну так я уж не знаю как, но я просто признаюсь вам, как-то обидной. Я сказала очень много, и все-таки я получила золотую медаль. Медаль выдаются всегда у нас в женских гимназиях после седьмого класса, потому что восьмой считался дополнительным. Потом я очень много читала, я сказала. Он спросил у меня, потирая свои маленькие золотистые усики, а критиков вы признаете и признавали?
Ну, тут тоже была немножко ирония звучала. Я сказала, да, я с удовольствием, с увлечением многие книги проглатывала. Тут был и Писарев, и Белинский, и Добролюбов. Я сказала о Нелидове, я сказала о Бродском. Еще назвала несколько фамилий и сказала, что вот это были властители доминостроения моих, тут было много замечательного. Он спросил о Белинском, о Писаре, потом сказал, а что вам понравилось у Бродского? А сидел это Бродский Николай Леонтьевич. Я же не знала, кто это был.
Я сказала, ох, у него замечательная книга, которая меня увлекла, это о тургеневских женщинах. Потом замечательная книжка о славянофеевых западниках. Словом, я увлеклась, и я уже забыла, что я пришла просить, чтобы меня приняли в очередной класс. Мне показалось, что у меня аудитория большая, и я что-то начала рассказывать об этих замечательных страницах. Он взял меня, так отвел в сторону и сказал, пожалуйста, сядьте вот здесь в коридоре на диванчик и ждите меня, я к вам обязательно приду.
Я сидела. Мне очень хотелось есть, потому что я уже много путешествовала по Москве. Я знала, что нужно быть очень расчетливой, потому что монет было очень мало. И когда я шла в коридор, то у меня Николай Леонидович спросил, а где вы остановились? А я нигде не остановилась. А где же ваши вещи? А вот все. Это была салфетка полотняная, в которой лежало все мое богатство. все, что я привезла с собой. Он сказал, ну, сидите, ждите здесь.
Я сидела, я читала тысячу раз, вероятно, слово, которое мне было совершенно непонятно. Там было написано «рекреационный зал». Я не знала, что такое рекреационный зал. Я никогда не встречала раньше этого слова, такого трудного. Я его раз прочла, другой раз, потом я с горя начала как-то напевать его «рекреационный зал». Наконец дверь открылась, и вошел Николай Леонтьевич. Он сказал, войдите, пожалуйста. Я вошла. Начальница мне сказала, она по-прежнему продолжала держать такой карандашик около виска.
Она сказала, ну, благодари своего благодетеля. Это твой будет преподаватель. Как раз ты назвала его фамилию. Это Николай Леонтьевич Бродский. Он обещает следить за тобой. Если ты тут же дашь слово, что ты не будешь заниматься пропагандой, девушек не будешь портить, делай дома что хочешь, но чтобы здесь ничего этого не было, никаких завиральных идей. Если ты обещаешь, то ты будешь принята, и вот я стала обучаться в этой гимназии.
Потом я окончила гимназию, но я не имела права поступать в университет на высшеженские курсы, потому что благонадежность давалась только тогда, когда человек жил в этом городе два года, а я в Москве прожила только год. Или, может, было благонадежность получить из того города, откуда я приехала. Но Ростов как раз дал мне неблагонадежность. Этот год уже был значительно более легкий в моей жизни. Преподаватель из Ростова выполнил свое обещание, он приехал сюда, перевелся, и он помог мне дальше жить.
После того, как я еще один год должна была провести в Москве, я держала на аттестат зрелости при Лазаревском институте восточных языков, выдержала там экзамены хорошо, и поэтому имела право поступить в высшеженские курсы, потому что благодерность уже была получена в Москве. Я там встречала тоже Николая Леонидовича, который вместе со мной шел по этой же лесенке. Я была только слушательницей, а он сделался преподавателем в высшеженских курсах. И через какой-то срок я стала преподавателем на этих высшеженских курсах.
И в тех же аудиториях, где я когда-то училась, я читала лекции по новейшей советской художественной литературе. И когда я читала лекции о Неверове, Новикой Приборе, Вере Михайловне Инбер, Сарафимове, Чикаткове, о ком бы я ни читала, всегда присутствовал товарищ, писатель, который охотно приходил. Да и мне было легко это сделать, потому что это же был друг, это был товарищ по объединению. Студенты могли предлагать вопросы писателю, писатель очень охотно отвечал на это.
Это был тот союз, который мне был безмерно дорог. Я была в восторге, что мне удалось провести вот такой эксперимент. У меня еще есть много имен, о которых можно было бы и нужно было бы говорить. Но я думаю, что сегодня не этим нужно, конечно, заниматься. Поэтому я прощаюсь с вами и хочу искренне, как это говорили, от всей души поблагодарить вас за ту радость и счастье, которые вы даете мне. Возвращаясь к тому, с чего начала.
У меня давно нет личной жизни, но она и не нужна мне. Она блекнет перед той жизнью, перед той радостью, которая живет у меня. Потому что у меня семья — это все вы. Вы подаете мне возможность и думать как-то по-особенному, вы помогаете мне, ну, вот, растить, значит, вот, мое детище, которому я, конечно, как вы догадываетесь, отношусь с большой нежностью, это музей и архив, поэтому я благодарю всех присутствующих здесь, моих помощников, моих друзей, благодарю товарищей, которые почтили меня выступлениями своими, которые больше и выше сказали, чем это я заслуживаю.
Но это, вероятно, уж так полагается юбиляру говорить. И есть такая замечательная фраза у одного из наших писателей. «Мы верно уж поладим, коль рядом сядем». Я буду очень рада сидеть рядом с ним.