Первый голос.Он, конечно, был странный человек, вы знаете, он очень боялся за свое здоровье, на него как-то произвело неизгладимое впечатление то, что вот отец Маяковского умер от заражения кровью, уколов себе или порезав руку, поэтому он, ну, у него были какие-то странные свои представления, так сказать, о гигиене, о чистоте. Например, всю посуду он вытирал марганцем. Он ее не мыл, но полоскал в марганце, поэтому дома у него вся посуда была темно-коричневого цвета. Хлеб он обжигал всегда на газе. Когда он выходил на улицу в мороз, то он набирал полный рот кипятку, чтобы, не дай бог, не проронить на морозе ни одного слова. От чая он требовал, чтобы он кипел ключом, у нас дома так и говорили, что кипит по-крученовски.
Но вот как-то меня всегда очень интересовали его стихи, хоть они и заумные. И, между прочим, Николай Николаевич Асеев в 1940 году в своей поэме «Маяковский начинается» пишет «Теперь окрученных начать главу бы, да жалко, да страшно, завоет журнальная знать, глядишь и читатель пойдет на убыль, а жаль, окрученных надо бы знать». И, вы знаете, он был человек совершенно одинокий, а я очень люблю вообще семейные праздники, люблю свой день рождения, люблю день рождения своих детей, всех. И я как-то подумала, он живет один, ну как он празднует свой день рождения? Я еще училась тогда в школе, я его спросила, он же невнятно ответил, он говорил очень быстро так.
Я ему сказала, Алексей Алексеевич, хотите, я буду вам праздновать ваш день рождения. Он согласился очень охотно. И вот, начиная с конца 30-х годов, до самой его смерти в 68-м году у нас дома праздновался его день рождения. Он имел право в этот день позвать кого угодно. Это было его полное право, но так как он ложился спать всегда в 9 часов, то обычно это бывал обед. Я должна сказать, что я просто очень рада, что были такие дни, потому что он приводил необыкновенно интересных людей. И люди очень охотно отвлекались на его приглашение. Вот так однажды он привел Анну Андреевну Ахматову, так приходил Лев Никулин, Вера Ильинберг, Вениамин Каверин, Илья Григорьевич Черенбург.
Каждый год неукоснительно бывал Сергей Владимирович Михалков, Михаил Светлов и многие-многие, Ярослав Смеляков и многие-многие другие. Он очень тоже любил этот день и как-то в этот день был особенно обувлен. И вот я хочу, значит, ему, например, присылали поздравления к этому дню. Вот Михаил Светлов ему прислал такую телеграмму. «Как свежий огурец меж огурцов соленых, так между нами выглядит крученок». А Осеев ему написал так, Алексей Зелесей всех поэтов словосей. А вот Борис Пастернак написал такие вот стихи.
Я превращаюсь в старика, а ты день о-то дне все краше. О, Боже, как мне далека наигранная бодрость ваша. Но я не прав со всех сторон, упрек тебе необоснован, как я ты роком пощажен тем, что судьбой не избалован. И близкий правилам моим, как все, что есть на самом деле, давай-ка орден учредим правдивой жизни в черном теле. Позволь поздравить от души тебя и пожелать в награду их предсвести. Мечтай, пиши и нас своим примером радуй.
А вот Иренбург написал ему, дорогой Крученых, для нас, ваших сверстников, ваше имя связано с молодостью нашего искусства. Эту молодость вы пронесли через многие испытания. Так что я думаю, даже имея свидетельство вот таких вот людей, мы могли бы как-то более бережно относиться к его памяти. Но он очень много рассказывал мне, я ему очень обязана, много мне рассказывал и о Маяковском, рассказывал очень занятную такую историю, как еще перед годы Первой мировой войны они молодые футуристы ездили по стране и вот они приехали в какой-то губернский город, а тогда, чтобы получить разрешение на выступление в губернском городе, нужно было представиться губернатору.
И вот они вошли, значит, первым вошел Маяковский, представился и сказал Владимир Владимирович Маяковский. Потом вошел Бурлюк и сказал Давид Давидович Бурлюк. Потом вошел Каменский и сказал Василий Васильевич Каменский. После этого вошел Асеев, сказал Николай Николаевич Асеев. После этого вошел Крученых, которого звали Алексей Елисеевич, сказал, Алексей Елисеевич, Крученых, и губернатор сказал, вон, мальчишки, хулиганы, вы меня будете разыгрывать.
Никакого разрешения они не получили.
Второй голос.Игреская, на выжду, не хваляй! Тебя небрезность лодской проглотит тебя осом!