Первый голос.Обычно собеседники радиожурналиста боятся микрофона, но сегодня я записываю вас, Мария Григорьевна, и вдруг меня пронзила такая мысль, что впервые записываю человека, который так много времени провел у микрофона. Вот расскажите, пожалуйста, когда вы впервые подошли вот к этой металлической сетке, которая ловит звук?
Второй голос.Впервые я подошла к микрофону, будучи артисткой Тюза В 30-м году, когда меня пригласили в радиотеатр на Мойке Где я играла, не помню какую роль, но так моя началась радийная карьера на Мойке Сейчас там находится совершенно другое учреждение, тогда был радиотеатр И я там начала работать, совмещая работу у микрофона с ТЮЗом. А вообще, я сейчас вспоминаю, мои выступления у микрофона в этом радиотеатре длились так несколько лет.
А в штат я вступила 1 апреля 1934 года. В этот день я стала артисткой радиокомитета и работаю вот до настоящего времени. То есть 1 апреля 1979 года будет ровно 45 лет, как я работаю в радиокомитете, причем сюда входит война, 900 дней блокады. В общем, вся жизнь, проведенная мною в этом доме, в Ленинграде, в доме радио, 45 лет.
Первый голос.Мария Григорьевна, а вот вспомните, пожалуйста, тот момент, когда вы поняли, что радио – это ваше призвание.
Второй голос.Ну, это довольно трудно мне сказать, потому что за спиной сидел только диктор и проверял, не ошибусь ли я где-нибудь по тексту.
Первый голос.— Мария Григорьевна, вот был такой момент, когда вы, актриса театра, стали актрисой радио. Но, я думаю, тогда было такое время, когда слово «актер» все-таки всегда ассоциировалось с театром, но в крайнем случае с кино, и реже всего, ну, то есть менее всего подразумевалась работа на радио. Вот как вы переживали вот этот психологический момент своего нового звания актёр на радио? Вы и окружающие вас люди.
Второй голос.Ну, видите, я скажу, что вначале, это было, конечно, очень давно, мне такая большая разница как-то, мне не казалось такой странной, потому что меня многие спрашивали, как-то так, вот вы в студии. Но ведь в студии тогда было много актеров, был оркестр, были режиссеры, были репетиции до того, как мы выходили к микрофону. Но правда, какая разница между артистом радио тогда и актёром театра? То, что у нас в руках были роли, листки. Мы репетировали по листкам, но мы к микрофону уже с готовыми передачами, с готовыми постановками тоже выходили с листками, чтобы никаких, как мы говорим, отсебятин не было, чтобы точно по тексту.
Но я, общаясь с партнером, я все равно смотрела одновременно и в листок, и на партнера. И, значит, ждала руку режиссера, который махнет на ту или иную сцену. Или там, где нужно было заиграть оркестру, мы знали, чтобы не шелестеть листками, актеры замирали. Но актеры стояли в разных местах студии, у разных микрофонов, и если я разговаривала со своим партнером у одного, то другая сцена могла идти, изображающая улицу, другую комнату, другое помещение, целые большие радиопостановки.
И вот особенно радио до военных лет отличалось тем, что на нём ставили большие радиопостановки. Поэтому такая вот особая какая-то специфика артиста радио, артиста театра тогда мне не бросались в глаза. Очень много было общего. — Вот вы знаете, я вспоминаю, были же ведь у нас радиопостановки и в войну, ну, в уменьшенном размере, а уже после войны как-то все стало видоизменяться. Остались и радиопостановки, и просто сцены различные, но часто, вот что мне приходится делать?
Мне, например, пишут письма, что я артистка, вот как будто бы театр одного актёра. Вот когда я Галахову читала, когда я читала Толстого «Семейное счастье», когда я читала «Войну и мир», то я оставалась одна у микрофона и как бы переключалась в одну характеристику, в другую, в третью. И если я, например, выступала по редакции художественного детского вещания или юношеского, то мне очень много в своей жизни пришлось играть роли травести. Я играла и мальчишек, и девчонок. И очень часто даже такие были вещи, когда я разговаривала сама с собой в различных ролях.
Ну вот даже маленький могу привести пример. Вот это была у нас постановка «Слепой музыкант» Короленко. И у меня был партнер, у меня был подлинный мальчик, который со мной вел сцену на пригорке, а я играла Евелину Девочку, Евелину Девушку. И уже взрослый слепой музыкант был Владимир Иванович Чесноков. Но эта постановка немножко изменилась, потому что мальчик, приходя на все репетиции, на микрофонную, то есть то, что в театре называется генеральной, у нас тогда называлась микрофонная репетиция, мальчик на микрофонной был, а к передаче не пришел.
нельзя было такой огромный спектакль уже были и сообщения и афиши в программах нельзя его было снимать и я, зная, что через полчаса будет передача и это начинается с нашей сцены с этим мальчиком, я сказала инженерам и техникам, давайте я попробую играть и за себя и за этого мальчика а вы послушайте, я делала очень простую вещь, тоже она как-то пришла мне очевидно Ну, как-то внезапно. Я, подходя близко к микрофону, близко, и так как у меня Петрик был довольно сумрачный и с низким тембром голоса, я более близко говорила. Девочка же, Эвелина, я отходила дальше, звонко говорила.
И вот когда теперь, даже иногда встречаясь с живым слушателем в школах, в студенческих аудиториях, я демонстрирую вот эту особенность специфики радио, я провожу эту сценку слепого музыканта и демонстрирую, как говорит мальчик, и как говорит Эвелина, и что, как потом третий уже компонент, это ведущий, то же самое я же, который говорит совершенно по-иному. И я иногда, ну, ребята в этом отношении, они страшно падкины какие-то такие, новшества. Я говорю, ребята, знаете что, если там школьники третьих, пятых, шестых классов или даже старших, давайте попробуем закрыть глаза. Они закрывали глаза.
А потом я проводила сценку и спрашивала, ну как, получилось у меня три действующих лица одновременно? Ну там, говорю, да-да, получилось. Вот это я говорю о том, что всё-таки радиоспецифика, особенно сейчас, когда я просто одна сижу, ну я всё-таки тогда сценку играла, отходила, подходила, а то я сижу у микрофона, читаю труднейшую, допустим, сцену из «Войны и мира», где мне приходится очень много играть мужских ролей. Играть, да.
Ну, не вплотную играть, как в театре. Но когда Курагин обволакивает своим ухаженным Наташу и говорит, и когда она с Соней разговаривает, то, естественно, это совершенно другие характеристики. Тут, конечно, не только меняется тембр голоса или манера говорить, тут меняется все внутреннее действие. И вот, наверное, я так и выхожу из-за него. Не то, что театр одного актера. Мне вот один даже слушатель написал, что актёр одного театра, всего театра вот актёр один, потому что вот он слышит меня в «Семейном счастье», Льва Николаевича Толстого, и вдруг слышит не театр одного актёра, а актёр одного театра, то есть разное.
Первый голос.То есть можно сказать, театр Марии Григорьевны Петровой?
Второй голос.— Что это материал неинтересный по звучанию, по содержанию. Во-первых, я очень присматриваюсь всегда, что сделает редактор. Я всегда присматриваюсь, потому что, во-первых, редактор часто мне подаёт ведь материал, когда есть выморки. Причем иногда выморки попадают и актеру, то есть он понимает, и он читает невольно эти выморки сам глазами, и он понимает, что редактор сделал очень хорошую работу, лишив актера читать эти, то, что он вот выморал.
Значит, он уже мне друг, он же мой помощник-редактор, он, зная из слабого материала, он выбирает все-таки какую-то квинтэссенцию или непопадающиеся мысли, или же куски, которые как-то могут в звучании актера прозвучать все-таки сносно, выразительно. Но актёр всё равно почувствует слабость материала не по имени писателя, а по тому какому-то плоскому звучанию, плоскому разрешению той или иной фразы. Или вот, например, действительно, если автор возвращается опять к тому же куску несколько по-иному, но всё равно уже значит он беден этот автор, ему нечего больше сказать, и актёр это очень чувствует.
Но я сказала о стыде, что да как-то стыдно читать, противно, и не хочется, когда у нас столько есть действительно настоящих перлов и в современной литературе, уж не говоря о классиках, и вот очень жаль, что вот эти однодневки, которые попадаются, давайте уже будем честно говорить, что у нас попадаются однодневки. Недавно мне в письме написали, хорошо, что читали вот такие-то актёры, хорошо, что читали таких-то писателей, потому что надоели стишки и песни. Письмо это лежит у меня вот даже прямо на столе.
Первый голос.Мария Григорьевна, вот есть такое понятие, радийно, нерадийно. Что, по вашему мнению, включается в это понятие? Ведь вы ещё и режиссёр радио.
Второй голос.— Тоже трудные вопросы задаете. Потому что радийность — это ведь как результат. А я должна посмотреть и как режиссер, и как актер. Я больше актер, потому что я люблю актерскую работу. Но по опыту работы я, например, знаю, этот актёр может радийно прочитать тот или иной отрывок. А я должна посмотреть и как режиссёр, и как актёр. Я больше актёр, потому что я люблю актёрскую работу. Но по опыту работы я, например, знаю, этот актёр может радийно прочитать тот или иной отрывок.
Конечно, в звучании, в глубине слова заключается вот то искусство, с которым мы подходим к радийному материалу или нерадийному. Глубина слова, какое-то ощущение. Ну и все-таки мы всегда исходим от фактуры голоса, от плоского или от глубокого звука, от манеры говорить, от манеры чувствовать. Потому что иногда вот вы слышите красивый голос по радио, и вы чувствуете, что ничего за этим голосом и нет. А иногда кто-то даже скажет, может быть, и с хрипотцой, и с каким-то придыханием, но он глубок.
Я очень вспоминаю мою совместную работу с артистом Крымовым. «Учитель», я помню, была постановка. И он великолепно играл этого учителя. Хотя вот если я как режиссёр думаю, взяла ли я бы его для какой-нибудь роли, пожалуй, по речевым недостаткам и по какому-то особому, может быть, своеобразному тембру, может быть, не на все передачи бы взяла. Но глубина его, проникновенность в то или иное слово, в образ, это меня очаровали.
Первый голос.Мария Григорьевна, а кто, на Ваш взгляд, родин из молодых актёров в Ленинграде?
Второй голос.У нас есть родинные актёры, которые нравятся слушателям. Ведь, знаете, для того, чтобы понравиться слушателям, а слушатель у нас разный, то нужно понравиться большому количеству. И мне думается из молодых актёров, ну, я не знаю, трудно мне сказать непременно о молодых. Я говорю о молодых мастерах, о том, которые всё-таки у нас довольно много лет работают. Мне кажется, что очень хорошо себя показал Василашвили. Очень хорошо звучит и выразительно, и очень ёмко, и очень характерный актёр — это Всеволод Кузнецов.
Мне много с ним пришлось играть. Хорошо звучит Лемке, Лурье с таким бархатным, мягким тембром, с умением переключаться на характерные роли. Ну, а из женщин у меня много любимых актрис, что ли, которые мне нравятся слушать. Вот недавно я слушала артистку молодую Лидию Мельникову. Мне казалось, что когда она вначале пришла, она принесла с собой элемент такого несколько дурновкусия, как я называю. То есть вот такое, какое-то трепетное звучание у микрофона, оно мешает.
И я говорила нашим режиссёрам, давайте способную актрису приучать, как нужно читать у микрофона. И недавно я слушала в литературной редакции рассказ Шевелёвой, я не ошибаюсь? Шереметьевой, правильно, Шереметьевой. И она мне очень понравилась, «Наводнение». Я вспомнила даже название рассказа. Понравилась она мне. И я потом сказала нашему молодому режиссёру о том, что вот интересно работала Лидия Мельникова. Ну, много актрис, вы знаете, сейчас очень много молодёжи, мы пробуем, экспериментируем, иногда удачно, иногда неудачно.
Конечно, нужна в основном, будем говорить прямо, четкость дикции, знание русского языка, договаривание фраз. Это очень важно, потому что нельзя бросать так вообще. Там, где можно в театре перевести на жест, на мимику, тут ничего. Тут сердце и слово. И вот, изволь, выручать, чтобы они выручали тебя. Поэтому я, может быть, даже, знаете, сейчас не назвала очень многих, потому что много приходится работать с актёрами. Но я знаю только одно, что актёры театра приходят на радио и работают с большой отдачей и с большой любовью. Они ценят радиоискусство.
Первый голос.Мария Григорьевна, вот вы сказали сердце и слово вот только сердце и слово а я хотел бы добавить сердце, слово и пауза вот скажите пожалуйста что такое пауза на радио паузу в театре знают все а что такое пауза на радио
Второй голос.вот вы знаете, я часто обращаюсь как режиссер, к актерам и даже к своим которые очень хорошо знают микрофон я говорю, избегайте не ради иных пауз потому что у нас пауза пустая у нас совершенно в эфире пусто там что в театре действительно можно же как угодно пауза долго держать у нас часто держат нерадийные паузы даже свои большие специалисты актеры тут надо очень экономно пользоваться паузами не зная не нужно Можно сразу на другой кусок переходить, но пауза должна быть очень укороченная, она смысловая должна быть, потому что внимание слушателя не переключается ни на что, только на голос актера. Он замолчал, он моментально должен вступить. Пусть с другим отношением, в другом куске. Короткие радиопаузы, вот так.
Но, может быть, это очень упрощенно. Это очень сложный вопрос, который вы мне задаете. Тон нашего разговора блокадные годы, самого начала войны, можно этот тон разделить на несколько периодов. Потому что в самом начале войны шли по микрофону марши, песни, призывы, какие-то очень оперативные сводки. Но по мере того, как обстановка в стране менялась, и особенно мы остро ощутили, ленинградцы, когда в сентябре замкнулось кольцо блокады, и мы были отрезаны от большой земли, и радио оставалось единственным источником информации, то тон нашего разговора, наших всех редакций с радиослушателями был совершенно другой, чем в первые месяцы, первые дни войны. Тон стал более доверительным, более дружеским, более серьезным, и, несмотря на то, что мы испытывали те же затруднения, и голод, и холод, и горькие сводки с фронтов, мы должны были работать иначе.
И когда мы получали письма, я помню, что у меня их много, этих писем, где нам и мне писали, наверное, у вас очень тепло, светло в радио, наверное, вы не голодаете, не холодаете, потому что уже наступила очень суровая зима, иначе как же вы могли говорить такими бодрыми, такими уверенными голосами. Ну, мне кажется, что ленинградцы, может быть, не сразу, но всё-таки понимали. Да и пришлось говорить на встречах, на тех встречах, куда мне приходилось выезжать, выходить, в госпитали, в больницы, на передний край обороны. Ну, много было встреч.
Приходилось говорить, задавались вопросы эти и лично, не только в письмах, что голос наш был своеобразным оружием. Мы не могли говорить тусклыми, унылыми голосами. А зачем? К чему вообще это было бы нужно? Кому это было нужно? — Мы должны были заставить себя, несмотря ни на какие лишения, говорить так, потому что вот я получала, например, письмо, получила такое письмо, спасибо, что вы не уехали, мы слышим ваш бодрый голос, ваш мужественный голос, мы верим, что скоро наступят лучшие дни, мы ленинградцы знаем, что радио с нами, радио говорит, радио работает, и мы верим каждому слову.
А как же было бы иначе, если бы мы уныло говорили? Ведь, например, если я сегодня прочту, что наши войска оставили такой-то пункт, а потом я буду читать в таком же регистре, в таком скрытом, мужественном, но всё-таки грустном регистре и глубоком, ведь оставлять города, оставлять селения, мы прекрасно понимали, что это крайне тяжело советским людям, нашей Родине. Но мы должны были вселять бодрость в ленинградцах, отрезанных кольцом блокады.
И мы это делали. Как нам это удавалось? Очевидно, все-таки есть и воспоминания, и написаны статьи. И просто ленинградцы сейчас, те, которые остались с нами. Да и у нас в праде осталось все-таки немного. Но мы знаем, что мы свое дело делали по-настоящему. Не считаясь ни с чем, ни с болезнями, ни с холодом. Я помню такой случай. Вот у нас в комнате стояла на шестом этаже печурка, она топилась, мы ломали мебель, пепитры, стулья, подкладывали и согревались.
И у этой печурки были очень задушевные разговоры. Те, кто не работал у микрофона, обогревались. И очень часто сидела с нами Ольга Бергольц, которая жила тут же. Она была на казарменном положении, работала, писала свои замечательные стихи, говорила с ленинградцами. Несколько ее такой ироничный, картавый, мягкий, очень задушевный голос Я не могу забыть Потому что мы много дней провели с Ольгой И когда я помню, у меня пропали хлебные карточки Ну, или где-то я их оставила То Ольга попросила, чтобы мне принесли буханку хлеба Свою.
И я отказалась от этой буханки. И мне до сих пор люди, которые принесли эту буханку, вспоминают, ох, какая ты гордая, тебе принесли буханку, чтобы ты работала, чтобы ты не голодала, а ты сказала, нет, я не возьму. Я такая же ленинградка, как и все. Но я говорю это потому, что Ольга чрезвычайно чуткий человек. Несмотря на свою какую-то иронию, какую-то такую несколько жесткость иногда, она была предельно ко мне мягка. И я когда беру её книгу, которую она мне подарила, и там есть слово, обращённое ко мне, и как часто, очень часто выступала любимица не только детворной публики Маши Петрова, и теперь вот заслуженная артистка тогда писала она.
Я помню, что я получила последнюю книгу, синенькую, где она пишет блокады моей подружки Ольге Бергольце. К большому моему горю, держа эту книгу, я выступила на гражданской панихиде от работников радио, когда мы хоронили нашу Ольгу. И я рассказала о днях блокады, о том, как она говорила с ленинградцами и как Ленинград слушал ее. До сих пор я вспоминаю и какие-то очень веселые вещи, которые она рассказывала нам, пытаясь вроде отвлечь от той горечи, которая, конечно, невольно охватывала многих.
И у меня такое чувство, как будто бы вот беру её томики и так ясно представляю Ольгу, и так ясно вижу, что вот в этой женщине в стёганом ватничке, в закутанной, опухшей, но была такая неженская сила патриотки, что очень многим нужно было бы поучиться тогда у Ольги Вергольца. Вот и всё то, что мне хочется сейчас вам сказать, потому что много можно об Ольге говорить, и многое говорят, и многое написано, но вот это какая-то изумительная человечность, изумительная какая-то, я не знаю даже, как это назвать, вот подвижничество Ольги.
Вот она одобрительно говорила даже о людях, которые, может быть, это и не очень заслуживали. Но она верила в людей, и она всех призывала, нас, и радистов, и слушателей, она призывала к тому, что в Ленинград никогда не вступит нога врага. Никогда. И действительно это так. — Последняя моя встреча с Ольгой Бергольц, помимо того, что мы с ней провели 900 дней, была по телефону. Наш редактор Олег Любин несколько раз пытался с ней договориться, и ему нужно было записать репортаж.
И так как Кольге Бергольце, очевидно, многие звонили, много приходило народу, я не знаю, я у нее никогда не была. Но он подошел ко мне и сказал, Мария Григорьевна, я никак не могу подойти к Кольге Бергольце, там не пускают, в общем, время было холодное, декабрь месяц. Я позвонила ей по телефону. Она быстро подошла и сказала, а, подружка, блокадная подружка, она так часто меня называла. Я говорю, Ольга, я тебя очень прошу, прими, пожалуйста, нашего редактора Олега Любина. Она так засмеялась и говорит, что я косыгин, что ли? Почему я приму? Я не приму, я от твоего имени приглашаю его к себе.
И Олег был у неё, наверное, был одним из последних в её жизни, потому что на книжке написано «1974 год, декабрь, Ленинград». И она прислала с ним свою книгу, на которой написала «Милой Маше Петровой, с глубокой нежностью, товарищ по блокаде, Ольга Бергольц». И вот эта синенькая книга была на гражданской панихиде, когда я выступала от радио со словами последнего прощального привета и воспоминаний о Больге Бергольце, которые я с ней провела в течение всей войны.
Но у нас был разговор по телефону с ней после посещения Олега Любина. Она говорит, вот не знала, кого я не пускала. Я говорю, а что? Он мне очень понравился, он очень серьезный, он очень умный, он не такой, как некоторые, назвала несколько фамилий, которые выпытывают, что-то выманивают, что-то выспрашивают. Он очень интеллигентный, очень глубокий и много переживший товарищ, несмотря на свою молодость. Ну, потом мы стали с ней покалякали, как она сказала, ну, давай поговорим о нашей молодости. Я говорю, нет, Ольга, сейчас не время и не по телефону. Но больше я ее не увидела, а увидела в гробу в Доме писателей.
Но всё равно, как только я не подхожу к стеллажу и не смотрю на те книги, которые то ли она мне подарила, то ли я сама купила, и дневные звёзды, и дневные звёзды, которые я читала по радио, по литературной редакции, вот ту главу, когда она идёт к отцу. И потом она мне сказала, а ты знаешь, ты здорово читала, ты хорошо читала. Вот я в книге в одной написала тебе, что ты любимица ленинградцев, особенно молодых детей. Нет, ты его дневные звезды прочитала по-граждански. Это я помню, тоже был разговор.
А вообще у нас был такой с ней иногда шутливый разговор. Или если я приходила в больницу, где она лежала, то она деловито отсчитывала монеты, чтобы было побольше на ладошке, чтобы ей позвонить по телефону. Вообще удивительная какая-то простота и величие в этой женщине, которая действительно показала себя в годы войны и блокады подлинным героем, поэтом нашего города. — Ну, мне, конечно, о детстве говорить много надо, но несколько слов я могу сказать, что отец очень был против того, что я хотела быть артисткой.
Я дочь Путиловского рабочего, жила за Нарской заставой. Вся семья у нас работали на Путиловском, и братья, и сестры. И я была самой младшей, самой избалованной, когда я сказала папе, я хочу быть артисткой, он сказал, ни в коем случае пойдешь на завод так же, как и все. Я выдержала очень трудный экзамен, попала по конкурсу по большому в театральный институт. И когда я сказала ему об этом, училась вместе с Юрием Владимировичем Тулубеевым. И он часто вспоминал, как это так, я на него не обращала никакого внимания, будучи уже молодой артисткой, а он, дескать, вот признавался мне в любви.
Ну а детство в основном трудное, было пять человек детей у отца, мама умерла рано, и отец один воспитывал нас всех. И я благодарна, что такое суровое детство, суровые очень условия, в которых я училась в театральном институте, потому что мне приходилось работать на очень тяжелой черной работе, что я сделалась артисткой, и что я работаю сейчас, и занимаюсь тем любимым делом, О котором мечтала в детстве Вот очевидно все мои какие-то Короткие воспоминания о детстве А так всегда распевала песни Нарвской заставы Играла на гитаре с одной струной А моими зрителями были Братья И сестра подсаживалась А я стояла на корзине с грязным бельем Всегда обязательно Завернутую в какую-то холомиду Ну и очень хорошо помню Что на гитаре была одна басовая струна Я пела что-то, у одной затылок бритый, у другой нос подбитый, третья без косы. Какую-то очень такую песенку нарской заставы тех годов. А потом уже тянулась после окончания школы в театральный институт, и отец понял, что нельзя было мне тогда поступать на Путиловский завод, работать, когда у меня совершенно были другие мысли.
Вот откуда они у меня были, трудно сказать. А кто ваши братья и сестра стали? Все были путиловцы. Брат, он потом стал инженером, погиб в финскую войну. Второй брат погиб при прорыве блокады в отечественную войну, младший. Сестра работала на Кировском заводе, там, где и отец, и вышла на пенсию. Сейчас у меня осталась только она одна, одна сестра. Все погибли. Стирала, гладила, потом опять одевала в театральный институт, потому что у нас были довольно расфуфыренные девочки.
Но я очень хорошо делала мережку на тончайших шелках, на полотне. Очевидно, мне эти годы театральной моей учебы и вот эта работа помешала, потому что я стала потом очень скоро плохо видеть, потому что тончайшая работа. Но вымыть пол для меня не составляло труда, потому что я мыла полы и дома, я не гнушалась никакой работой. Ну, конечно, придешь, если на лекцию или на этюд с распухшими красными руками от мытья полов, все-таки мытье полов было большое, несколько квартир нужно было для того, чтобы отец действительно на трамвай-то и не давал.
— Ходила и пешком, но иногда и трамваем приходилось, а потом иногда и приходилось что-то покупать. Поэтому не брезговала никакой работой. Как и теперь, кстати. Не брезгую, никакой работы, всё умею делать, никогда не была велоручкой. И считаю, что война нас очень многому приучила, блокада, потому что мы же пилили дрова в доме Ради, в других домах, когда мы пилили дрова для Ленинграда. Работала.
Первый голос.— Мария Григорьевна, а вот тот случай, когда русские люди шли в благотворительный театр?
Второй голос.А в книге Юрий Лазаревич написал, что с Глобой, которого играл Курзнер, это не было. Вот это была грубая опечатка, я бы сказала, потому что сцена с фонариками, и написал Петр Ройфа стихотворение, рассказ о солдатских фонариках посвятил мне в книге «900 дней блокады». Это тоже говорилось о том, я выхватил фонарик свой, светил, бесстрашные девушки. Это было в первом акте, когда Валю Анощенко, разведчицу, я играла роль Вали Анощенко, и капитан Сафонов посылает в разведку и говорит, что в этот раз запиской нельзя слово в слово зубрить будешь.
И я говорю о родине, монолог, это было в первом акте. У нас была очень плохо освещена сцена, освещение было скудное, зрители сидели в холодном промерзшем зале, в ватниках, в шинелях, фронтовики, ленинградцы, те, которые еще могли ходить. И я, говоря монолог о родине, что вот каждый представляет родину по-своему, а я нет, говорит Валя. Вот у нас в Новой Николаевке изба была, а около речка и две березки, я качели на них вешала. Вот мне про родину говорят, а я все эти две березки вспоминаю.
И говорит, обращаясь к капитану, может быть, это нехорошо. Он говорит, нет, Валя, это хорошо. Каждый из нас вспоминает родину по-своему. А вспомню березки, говорит разведчица. Вспомню маму и брата, который уезжал в Москву, как мы его провожали. И станцию вспомню, и дорогу на Москву. И все-все вспомню. А потом подумаю, откуда вспоминать-то начала? Опять же, с двух березок. И опять же пытливо обращается к капитану Сафонову. Может быть, это нехорошо, Иван Никитич? Нет, Валя, это хорошо. И вдруг в самом таком патетическом глубоком месте, когда она дотошно спрашивает, так ли нужно говорить о родине, вдруг сцена погружается во мрак, раздается еще в начале грохот, к которому мы привыкли, потому что рядом Невский, обстрелы, и по-настоящему, по инструкции мы обязаны были прекратить действие.
и зрители должны были спуститься в бомбоубежище. Это был небывалый случай. Мы остались с Павликом на сцене, зрители тоже, и вдруг раздались в темноте голоса «Продолжайте, продолжайте!». И на нашу группу из двух человек в правом углу сцены вдруг мы увидели тоненький лучик фонарика, солдатского фонарика, который носили тогда и фронтовики, и ленинградцы, Потому что у нас были даже освещенные пуговицы, специально светящиеся, чтобы в темноте, в темном городе мы могли ходить. Один лучик, второй. И несколько лучиков из зрительного зала скрестились на нашу маленькую группу и образовали такой светящийся сноб, где были видны наши лица.
И при свете солдатских фонариков мы продолжали сцену из «Русских людей». И просидели так, зрительный зал, тёмный, с фонариками, свисящимися в угол сцены. И мы, два актёра, которые продолжали спектакль «Русские люди». Впоследствии поэт Пётр Ройфа написал стихи, посвящённые мне. Рассказ о солдатских фонариках. Да, письмо очень интересное, Олег, письмо. Но пишет Маркевич Ираида Григорьевна, не знаю, кем она стала теперь, и она пишет мне как бы из блокады, из тех годов, когда я пришла к ним в больницу, где лечились дети, где их лечили от истощения, в Кубышевском районе, недалеко от Фонтанки.
От Фонтанки. И вдруг недавно я получила письмо, на которое я потом отвечала в течение целой ночи. Знаешь, бывает так, вот как шифрину я на одно письмо, вдруг вот раз, сейчас я как-то не пишу, да он, наверное, и в командировках. И вдруг она написала, что она зрительно, очень хорошо, ведь прошло больше 35 лет, она пишет. Я как сейчас помню, как вы вошли в палату, какое это было для нас счастье, какая вы были, всё подробно описывает, и что вы читали, и что она благодарна мне за тот труд, который я давала детям.
То есть взрослая женщина, я настолько вообще, не потому что я не расчувствовалась, Я просто вдруг думала, ей надо ответить. Я написала, что я хочу знать, кем вы стали. Вот вы пишете, что вы мне пишете из осени 42-го года. И вы слышите, что до сих пор звучит мой голос. А вот я была такая-то и такая-то. Я уже пожилая женщина, пишу ей, но я хочу знать. Голос мой по странному течению обстоятельств как-то остался почти таким же.
но я все равно продолжаю работать в радио. И вот мне бы хотелось знать, как устроилась ваша жизнь, счастливы ли, или вас тоже посетило горе, как мое. В общем, так даже поделилась с ней своим горем. И вот, наверное, на днях получу ответ, потому что я всегда на такие вот, как и Шифрин мне ответил, и я даже вписала в тетрадку, написала особо интересные письма какие-то там, несколько писем я вписала. И вот кем она стала, или, например, я читала рассказ «Осеева бабка», И я получила много писем, особенно я вчера читала моей дочери письмо, которое написали мне сразу две бабки. Пишут вам две бабки, мы живем в одной квартире, ну примерно так. Но они благодарят партию правительства за хорошую жизнь, и лично Леонид Ильича Брежнева, у меня это письмо здесь дома, я потом тебе прочту.
И она пишет, что если уж мы будем неугодны молодежи, мы можем и жить только на своей пенсии, не пропадем. В общем, хорошее такое, очень хорошее, с достоинством письмо. Правда, мы, конечно, нам больно, мы воспитали и сыновей, и детей, и внуков, но что же делать, мы не пропадем. Благодарим Две бабки Одна какая-то, вроде Анна Михайловна Вторая, Елена Иосифовна В общем, живут в одной квартире Хорошее письмо Ну а так, в основном, бабку-то видел В общем, выделена Как одной из лучших передач Она удалась мне Она интересная получилась А все его, когда я прочла, мне показалось немножко примитивной А очевидно, в исполнении все-таки Что-то весь актер дополняет Поэтому я как-то ее удачно прочла А вот я теперь большие надежды возлагаю на часы Тургенева, которые я читала в 43-м году.
Но я читала прямо в эфир и прочла для всех Ленинградцев. Я прошла для юношества, это делал как раз Нисон Александрович Ходзе мне, монтаж по книге. Сейчас сделала Вера Чернова. И она, как ни странно, у меня не сохранились эти, они в архиве материалы, но она сделала почти так же, как он, 4 передачи, вот записали недавно на стерео. И я многим пишу, что послушайте 26, 27, 28 и 1 марта четыре передачи. Они как раз идут тоже в удобном поясе, 22.30, когда будут слушать.
Такой даже рассказ, который не очень похож на Тургенева. Он и приключенческий, и любовный, такой очень интересный. Вот так, видишь, все-таки я читаю очень много у вас.
Первый голос.— Мария Григорьевна, я тут недавно ехал в такси вместе с еще несколькими работниками радио, и водитель, который молча вел машину и занимался своим делом, когда в нашем разговоре была названа ваша фамилия, он вдруг обернулся и сказал, а, это та Петрова, которую все слышат, но никто не видел. — В связи с этим я хочу... Это яркое проявление особенности вашей популярности. И большой популярности, и в том, как она сформулирована абсолютно точно. Вы не расскажете какой-нибудь эпизод вашей популярности, вашей славы у слушателей. А она есть в этом, конечно, сомневаться не приходится.
Второй голос.— Ну, видите, Олег, я вот часто ведь бывает так, что, ну, невольно, знаете, разговариваю всегда своим голосом, ну, не говоря о том, что если я играю мальчишек, естественно, у меня как-то меняется и тембр, и манера, но, в общем-то, конечно, тембр данный, как говорится, от природы, он остается таким, иногда забывая, я довольно всегда громко говорю, внятно, ну, радио это тоже действительно уже к этому и ведет, что надо четко.
Я в другой раз громко говорю что-нибудь в троллейбусе, скажу, оборачивайте люди. И некоторые узнают, как Петрова, Петрова. А когда мы жили на Волынском, я помню, что шли сзади меня мальчишки и пели на весь голос песню. Я никак не... И так очень близко они сзади меня шли, пели. Я никак не могла понять, почему. Я обернулась, я говорю, ребят, что это вы поёте? А мы вашу песню поём, они говорят. — А это была песня, недавно нашла радиопостановка «Зелёная кобылка» по рассказу Бажова, её ставил Рафаил Суслович. Я в этой радиопостановке не была занята. Ну, не все же узнают особенности тембра травести, ну, наверное, приняли, что если мальчишка, значит, и я играю. И спели эту песню.
Но я говорю, нет, ребята, я в этой передаче не участвовала. Говорят, бросьте, песню-то все равно выпели. Ну, не поверили. А так, ну, как узнает? Ну, они, ну, например, мальчишки пишут мне такие письма, писали. Но, конечно, это очень давно было. Ну, пишут, кто вы, девочка или мальчик, тетенька или дяденька, артистка или никто. А никто, это тоже с чем-то связано. Даже есть письмо у меня, оно где-то даже сохранилось, где два мальчика поспорили, и один говорит, Петрова есть, а второй говорит, нет, Петровой нет, а есть псевдоним. И что вообще, что никакой Петровой нет, а просто есть псевдоним. Что такое за псевдоним? Кстати, со страшными ошибками грамматическими написано. Правда, они учились не то в четвером, не то в третьем классе.
Ну, так вот, они пишут конкретно, товарищ Петрова, по телевизору покажитесь. И тогда я уверен, что Миша Корнаухов ошибся, а я прав, Петрова есть. Ну, я по телевизору и для них не показалась. Да и вообще, когда спрашивают, какая, беленькая ли вы, чёрненькая, толстая ли, тоненькая, разные вопросы были. Сейчас, конечно, задают меньше. Я много выступала и до войны, и после войны на открытых улицах. Я их купила действительно за 6 томиков Пушкина, заплатила 6 паек хлеба, по 125 нам давали тогда, и 600 рублей, по 100 рублей за томик.
Но когда я дарила их, я меньше всего говорила о том, что я их купила за деньги, потому что деньги не имели тогда для нас значения в те годы, а хлеб имел колоссальное значение. То есть, значит, у нас в блокаду редактор, у неё остался на руках шестилетний или семилетний сынишка, и мы как-то все по-особому, ну, как могли, заботились. Ей нужно было при первой же возможности уехать в Москву к мужу, в общем, уехать. И она боялась за здоровье ребёнка, и как-то она мне сказала, есть у меня очень дорогая вещь, дорогая для сердца, Пушкин.
А я говорю, какое здание академическое? Нет такой вот шеститомника. Ява говорит, конечно, мне очень не хотелось бы расставаться, но я рассталась, чтобы подкормить парня. Ну, я говорю, чем же подкормить хлебу? И я вдруг как-то, не знаю, сейчас трудно мне вспоминать, что мною двигало, но я говорю, думаю, ну проживу я, ведь отдавала, крали карточки, давали мне в портбюро жмыхи, ну как-то проживу без этих паек. Я говорю, ну это же очень мало, хлеб-то у нас некачественный, 125 грамм. Она говорит, все равно, это хлеб. И я отдала хлебные эти пайки. Я уж не помню, в карточках или в талонах, или в хлебе.
Ну, в общем, по шесть томиков за... И потом дала, конечно, деньги. По сто рублей за томик. Шестьсот рублей. Но даря их поэту, я не сказала о деньгах, потому что важно, что пробыть без хлеба из-за Пушкина, когда в доме Пушкин тоже был. Но как-то хотелось этого. Потом в те такие годы героические, как-то особенно он светил нам. Я тем более много читала Пушкина тогда по радио «Блокадные годы». И вот это вкратце такая история.
И произошло случайно, почему именно, когда я спросила, что бы ты хотел получить на день рождения, то он сказал, у меня нет Пушкина. И я сказала, я тебе его подарю. И все. И на следующий день я принесла эти шесть домиков. Но он не знал, какой ценой они мне достались, а узнал потом уже. Я просто ему подарила. Жалела. Я не жалела вначале, потому что я говорила, что мне казалось, что это очень интересная работа, что я всегда могу вернуться.
— Тем более концертная деятельность за мной осталась до сего времени, общение с публикой осталось. А меня спрашивали, как так, или у меня, наверное, какой-нибудь физический недостаток, что я ушла, заперлась в студию и осталась одним диктором. За всю мою жизнь, все-таки я тебе скажу, никогда не было у меня анонимных писем. Одно было странное, но на анонимные мы не отвечаем. Но было, что правда, что у вас нет ног, что вы горбатая и что вас возят на тележке к микрофону.
Что у вас, да, и тут же была приписка, даже говорят, что вам лет 80, мне было тогда, наверное, лет 30, что лет 80, и что у вас остался, ну, ненормально молодой голос, а так, что вы, дескать, древняя старушка, вот горбатая, без ног, и возят на тележке. Но так как письмо было анонимное, а так мне никогда ничего не писали такого. Ну, писали очень такие хорошие сердечные письма, не понимали, однако, как могла молодая актриса, считавшаяся одаренной.
Все-таки я по конкурсу поступила в театральный по большому, по конкурсу поступила в ТЮЗ, там большой очень конкурс, у нас четыре актрисы были приняты. И вдруг я ушла в радио совершенно спокойно, проработав, ну, там, четыре с половиной года в тюзи, в областном тюзи ушла, в комедии еще у Домоховского была, ушла. Не было у меня, потому что, я не знаю, может, потому что молодость, потому что новое дело и в то же время интересное дело.
А потом, конечно, были письма, письма, письма, письма, я очень избалована письмами, которые просто вот приняли меня как-то сразу, в особенности было непонятно, что я, меня же действительно, в тюзе могли меня видеть, я была худенькая, маленькая, играла мальчишек, а в общем-то голос мальчишеский объявляет артистка Петрова. А играла-то я переключалась, я же и животных, и птиц, и дюймовочек всяких, ну, варьировала. Мне было даже интересно, что у меня в радио очень большое поле деятельности для развития вот таких характеров.
Я все-таки читалась обычно, ну, актрисы травести, инженю, но ведь я сейчас просто могу считать себя тогда, что острохарактерная актриса, я каких только, вот возьми «Вести из леса», Бианке удивлялся, каких только и Гогленков играла, и всяких Петюшек, и Лисиц, и всех, как это делалось, но это острохарактерный такой уже амплуа было, вот приблизительно.
Первый голос.Вот в связи с этим я хотел спросить, как вы делали «Терем-теремок»?
Второй голос.Валентина Витальевна Курлянская, директора учебного центра «Институт философии» мы вдвоем скромно вошли наверх в Торместерскую и, значит, его спросили, Семила Яковлевича, как вы думаете, сколько певцов и актеров исполняли вашу Терем Теремову? Он сказал, ну, человек шесть. Так, я помню, как сейчас мы с Шурой Борисовым стоим и держим еще пленку. А потом он говорит, нет, вот там кто-то из наших говорит, вот двое, ну да, там же певцы, там же драматические актеры, так они делают то и другое. Вот это Вот эта специфика радио, Олег, вот это возможности радио, которые, конечно, меня и его пленили.
Он до сих пор часто вспоминает, давай что-нибудь ещё сделаем с пением, с какими-то превращениями голосовыми. И мы полянку делали, такой же план, ещё какие-то вещи с пением, вот с этим. Поэтому это опера на двоих, она не всегда даже, не всегда ей верит, что это действительно два актёра. Тем более два певца, мы какие уж, мы же не певцы, но мы как драматические актёры исполняли арии, причём очень трудные такие арии, потому что он одновременно поёт арию петуха, потом сразу же волка, сразу же медведя, потом вдруг человеческим голосом поёт, несёт меня лиса, тенором таким поёт Александр Фёдорович, что просто думаешь, ну что, нет, это, наверное, не тот актёр, это, наверное, певца пригласили.
Вот это специфика, которая, конечно, пленяла особенности. Возможности были большие специальные. Я помню, я выступала в филармонии у опера комедианта Кабалевского. Он был дирижером Большой оркестра филармонии. И я читала эту сказку комедианта, тоже переключаясь на какие-то, или, например, «Мертвая царевна». Певцы пели там, но я все-таки всю сказку читала с оркестром, все это большие возможности радио, которые, к сожалению, вот сейчас о них как-то забывают. Не всегда дают возможность, чтобы актер себя мог показать вот так разнопланово.
Первый голос.— Мария Григорьевна, кроме участия в театральных постановках, работы на радио, Вы ещё снимались и в фильме.
Второй голос.— Да, я снималась в фильме «Отомсти, боец! Блокаду». Пришёл режиссёр Соловцев и пригласил меня как ленинградскую женщину, как мать, как ленинградку сыграть, даже не сыграть. Просто вот, он говорит, принесем вам ребенка. Я еще спрашиваю, как, живого бутафорства? Нет, живого. И вы обратитесь к бойцам. Тогда были развешаны плакаты по городу «Отомсти, боец». И фильм назывался «Отомсти, боец». Он был из двух частей, был только для фронта. В городе он был показан только в Доме кино. И я действительно держала на руках ребёнка. Мать его стояла в павильоне у дверей, ожидая, когда закончится съёмка и когда она получит дополнительный паёк. За то, что вот парнишка...
Какой это год был? 42-й год. И этот фильм вышел и показал? Он вышел, да, он был на Ленинградском фронте, на других фронтах. И когда недавно я увидела Соловцева, в прошлом году я спросила, что Валерий Михайлович, а где же наш фильм «Отомсти, боец?» Он говорит, он в Москве в архиве. Мне бы, конечно, интересно было посмотреть себя в 2002 году.
Первый голос.— С кем состояла ваша роль-то?
Второй голос.И потом давались там, чем он отличался, что там документальные все время кадры шли, там никакой игры не было. Там была вот ленинградка с ребенком, причем у меня было одно желание, лишь бы не заморозить в холодном павильоне этого малыша. Так что он был закутан, он шевелился, видно, что это был живой ребёнок, и я с ним, и такая подкатывала тележка, как я говорю, ну на колёсиках, площадка, что показывалось лицо крупным планом, с простёртой рукой, одной рукой я держала, я помню, была в чёрном таком платке, и держала ребёнка, и призывала, вот глаза, голос, то есть это как бы оживлённый, говорящий такой плакат.
Причем это было небольшое у меня выступление, но все-таки я долго была в кадре. А потом шли вот как они мстят на тот призыв. И показывались подлинные бойцы в окопах, потом в атаках, в танках, везде. Из двух частей фильма «Отомсти, боец».