Первый голос.О своей первой встрече с Алексеем Максимовичем расскажет сейчас лауреат Сталинской премии писатель Вениамин Александрович Каверин. Я помню весенний день 1921 года, когда Горький впервые пригласил к себе молодых ленинградских писателей. Он жил на Кронверском проспекте, из окон квартиры открывался парк Ленина. Мы вошли, и так как нас было много, долго и неловко рассаживались, более смелые поближе к хозяину, более робкие подальше. Меня поразили книжные полки, стоявшие не у стен и образовавшие как бы два ряда уютных маленьких комнат.
Среди вещей, которые не имели права казаться обыкновенными, стоял и ходил человек огромного роста, немного сгорбленный, но еще с богатырским размахом плеч, окающий, прячущий мягкую и лукавую улыбку под усами. Это был Горький. Алексей Максимович заговорил о последнем рассказе Всеволода Иванова. Лицо его стало мягким, в глазах появилась нежность, которую хорошо знают те, кто видел Горького в минуты восхищения. Однако это чувство не помешало ему указать на недостатки рассказа, причем замечания относились подчас к отдельному слову.
Разговор стал общим, Алексей Максимович заговорил о труде писателя. Оказывается, труд писателя – это именно труд, то есть ежедневное, может быть, ежечасное писание на бумаге или в уме. Это горы черновиков, десятки отвергнутых вариантов. Это терпение, потому что талант обрекает писателя на особенную жизнь, и в этой жизни главное – терпение. Эта жизнь тяжелая и самоотверженная, полная испытаний и разочарований. Не верьте тому, сказал Горький, кто утверждает, что это легкий хлеб.
Я слушал с изумлением. Все кажется легким в юности. Я был тогда студентом первого курса. Но в словах Алексея Максимовича я почувствовал всю глубину его труженичества, всю святость его отношения к литературе. И как же захотелось мне отдать этому тяжелому труду все силы ума и сердца. Пора было прощаться, и хотя мы расставались ненадолго, условлена была новая встреча, каждому из нас, горький на прощание, сказал несколько ласковых, одобряющих слов.
С одним молодым писателем, которого он любил и на которого возлагал большие надежды, он задержался дольше, чем с другими. Я стоял неподалеку, и вдруг я услышал, как он хвалит этого писателя за мой рассказ, за мой. Это было непостижимо. Озорной вы человек, с удовольствием сказал он, и фантазия у вас озорная, затейливая. — Алексей Максимович, это не мой рассказ, это вот его. Добродушно улыбаясь, Алексей Максимович обернулся ко мне. Сам не знаю почему, вероятно от растерянности, я поспешно сунулся вперед, очень близко к Алексею Максимовичу и сказал неестественно громко — да, это мой рассказ.
До сих пор с чувством позора вспоминаю я неловкую паузу, наступившую в это мгновение. Алексей Максимович омрачился. Он хотел еще что-то сказать, но передумал и вдруг, отвернувшись от меня, заговорил с кем-то другим. Я очнулся в буквальном смысле слова, когда услышал голос Алексея Максимовича, обращенный ко мне. Понял ли он, что творилось в моей душе, или просто хотел показать, что не придает моей неловкости никакого значения, не знаю.
Но он так ласково, с таким вниманием заговорил со мной, как я живу, где учусь и так далее, что я мгновенно ожил и нашел в себе достаточно силы, чтобы спокойно ответить на его вопросы. История моего знакомства с Алексеем Максимовичем не исчерпывает этой встречи. На протяжении долгих лет работы я всегда встречал внимание и сочувствие с его стороны. Я обязан ему очень многим. Юношу 19 лет, едва взявшего в руки перо, он встретил как старший друг, и с тех пор я неизменно чувствовал, что могу смело опереться на его могучую руку.