Первый голос.Дорогие товарищи, мне выпала честь начать сегодняшний вечер. Я хочу вам признаться в том, что я открывал много вечеров. Я и открывал, я и закрывал. Я делал все, что было в моих силах для того, чтобы на этой сцене бывали люди которые которых мы любим которых мы ценим которых мы уважаем и у каждого вечера был свой аромат одни вечера были торжественные другие были трогательные третьи были занимательные но вот такого вечера как сегодня помощи никогда не было потому что они вечер удивительных удивительный по всему тому что заложено в этот вечер он удивительный потому что он вас всех притянул сюда в этот зал в силу удивительных достоинств и удивительных качеств того человека, во имя которого мы все здесь собрались.
Я не буду скрывать от вас, что это Йосиф Ленчпрут. Мы собрались все здесь для того, чтобы сказать ему какие-то добрые слова, заслуженные им. И вот другого слова, как удивительный, у меня для него нет. Потому что все удивительно в жизни этого человека. Его биография удивительна. Удивительно, что он умудрился родиться в первый год XX века. Удивительно то, что он написал пьесу, и я был на премьере этого спектакля, Мстислав Удалой, которая определила жизнь такого театра, как театр Красной Армии, ныне театр Советской Армии.
Я помню его кинокартины тогда, когда это было еще очень трудно И когда их делалось гораздо меньше, чем сейчас И с несколько большими затратами душевных сил Я думаю об этом человеке, потому что я его знаю давно, как вы видите И не перестаю удивляться тому, сколько в нем запаса энергии Но это есть энергичные люди. А вот чтобы энергия сочеталась с таким запасом доброты душевной, человечности, ведь если Прута о чем-нибудь просишь, то надо ведь начать так, «Есмь Леонидович, там, иксу, дай фамилию, адрес, что нужно?»
И он записывает немедленно, не зная еще, что ты попросишь у него. И он это делает. записывают многие делают немногие он делает вот эта доброта вот этот юмор нескончаемый и часто ставящий его друзей в трудное положение вот представьте себе идет заседание президиума центрального дома работников искусств он член президиума есть фленич я веду это заседание какой-то очень серьезный вопрос очень важны требующие нашего всеобщего так сказать серьезно внимание и вдруг через весь зал по рукам идет записка ко мне от кого от прута я читаю эту записку но что бог спасает я не знаю что меня меня спасает от того, чтобы не упасть от хохота со стула на пол.
Я делаю какие-то совершенно невероятные усилия над собой для того, чтобы сдержать тот прилив веселья, энергии, удовольствия, ощущения человеческого юмора, которое заключено в этих трех или четырех строчках, вдруг совершенно неожиданной по своей остроте, по своей меткости, по своей неожиданности записки. А сколько он трудится, вообще вот так, трудится как деятель, как писатель, как литератор, как драматург, как общественный деятель.
Вот у нас он ведает всеми нашими международными связями. Это, друзья мои, трудное дело. Это нелегко, это надо быть прутом, чтобы суметь вообще так все это держать в своих руках и с таким обаянием, с такой внутренней гостеприимностью создавать атмосферу, которую он создает. Я бы много мог сказать о Иосифе Леонидовиче, но дело в том, что, во-первых, вчера очень много говорили о нем, во-вторых, очень много написано в газетах сегодня и раньше о нем, в-третьих, указом Президиума Верховного Совета он сегодня награжден Орденом Дружбы Народов, с чем мы все искренне его поздравляем, и как хорошо, что в этом ордене есть слово «дружба».
Как хорошо это для Иосифа Леонидовича, для всех нас, потому что мы таким его знаем. Ну, на таких вечерах, как сегодня, на вечерах, которые, так сказать, проходят по зову сердца, потому что никаких широковещательных афиш не было, мы никому не обещали никаких сегодня капустников. вот вы все пришли потому что вот есть он потому что он существует потому что он с нами и потому что с ним всегда всем хорошо и вот в такие дни в такие вечера можно даже позавидовать тому как этот человек при всех вот тех достоинств которых я говорил я которых я еще не успел сказать как как он любим женщинами.
Это, вы знаете, просто удивительно. И я вам должен сказать, что иногда у некоторых вызывает чувство зависти. Ну, многие говорят, что белый. Пойди там разберись, какого она цвета. И вот сегодня мне сейчас жжет карман телеграмма, которую я только что получил. И в этой телеграмме написаны слова очень серьезные в начале, Но я прошу обратить внимание еще и на слова, которые будут в конце. Из Праги. Международная телеграмма. Драгоценный Йосиф Леонидович, шлю вам вместе с группой театральных деятелей, участников Дней советской культуры Чехословакии, сердечный привет и поздравление в связи с вашим замечательным юбилеем.
Горжусь, что играла хорошая роль в ваших пьесах. Горжусь, что имела в вашем лице друга и наставника Живите долго и весело на радость нам Люблю вас и целую Ваша Людмила Касаткина Это уже, друзья мои, документ Это документ, который у меня в руках Это документ, который редко кто получает в дни юбилеев Потому что в юбилее, знаете, так сказать, благодарят, признают, уважают, но так, чтобы любить и целовать, бывает редко. А вот мы все, по-моему, сегодня можем присоединиться к Осадкиной и сказать Йосифу Леонидовичу, что мы его любим и целуем.
Несмотря на то, что это наш старейший драматург, старейший общественный деятель, старейший воин Советской Армии, старейший член Президиума Цедри. Вот если столько старейших собрать воедино, то вы не поверите, что это Йосиф Прут, которого я зову на сцену.
Второй голос.АПЛОДИСМЕНТЫ Вопрос в том, что все выступления сегодня говорят о мощнейшем безобразии. полных сарказма, поскольку я абсолютно старейший, то и маразма, собственных, нескромных и безответственных мыслей. Одной из наиболее ярких страниц в творческом портрете каждого художника, будь он артист или живописец, режиссер или писатель, является его, так сказать, биография. Каждому из почитателей таланта мастера хочется узнать, какой же тропой двигался юбиляр к блистательным вершинам своего заслуженного успеха.
Начнем с даты рождения. Я, например, родился 18 ноября 1900 года, задолго до революции. Мои ранние годы и детство протекали в условиях уже загнивающего в ту пору капитализма, который лично меня искалечил, вследствие чего я стал драматургом. Местом моего рождения, правда, чисто случайно, считается город Таганрог. Мы вообще-то жили в Ростове, то есть я тогда еще, конечно, не жил, а был, как говорится, только на подходе. Это мои родители жили в Ростове и всего на один день заскочили в Таганрог.
Там работала в частном родильном доме знаменитая акушерка некая Евлампия Оксинафонтовна, полу-гречанка, полу-молоканка и еще полу-чего-то. И это важное дело решено было доверить только ей. Поскольку мать моя была буквально на последних днях, что-то я еще хотел вам сообщить насчет Таганрога, а вот вспомнил, да. В этом городе кроме меня родился еще один и тоже драматург, может слышали? Чехов Антон, кажется, Павлович. Но это абсолютно не важно, поскольку и знать вам не обязательно, поскольку речь сегодня идет не о нем, а обо мне.
Итак, в этот самый таганрог тронулись все, кроме отца и матери. В самом факте моего рождения принимали живейшее и непосредственное участие еще рад лиц, которым, пользуясь моим сегодняшним юбилейным вечером, мне хотелось бы также выразить свою глубокую благодарность. Я имею в виду дедушку и бабушку родителей моей матери, деда со стороны отца и его сестру, не совсем нормальную особу, которую в связи с ее явно выраженными психическими нарушениями почему-то в семье исключительно остроумно называли тетей Любой.
Так вот, не подумайте, пожалуйста, что эта сумасшедшая родственница сама увязалась за нами в Таганрог. Вы не поверите, тетю Любу пригласили мои родители. А почему? Почему? Я задержу ваше внимание еще на несколько минут и расскажу вам сначала, на какой же почве сестра моего деда лишилась рассудка. Врачи утверждали, потому что она была незамужняя. Но это бред, ерунда. Иосиф Михайлович лично мне рассказывал, что хорошо знал одну женщину, тоже незамужнюю, но, несмотря на это, вполне нормальную, если не считать, что она была членом двух творческих союзов и работала при этом ночным сторожем в ЖЭКе.
На самом же деле тетя Люба помешалась трудно нам с вами в наши дни себе это представить из-за неудачной любви. Имея 20 лет от роду, она врезалась в проезжего баса некого Венемина Сангурского, за которого не могла выйти замуж, потому что он был уже трижды женат, имел двух незаконных детей, родился в Одессе, что и тогда считалось фактом вполне естественным. но затем перешел в православие, а уже потом из-за своей фамилии Сангурский, похоже на польскую, принял католичество.
Все эти приятные подробности как серпом подсекли и без того не в крепкие умственные способности Любы. Она после исчезновения Сангурского стала изучать оперные клавиры, распевая во весь голос как женские, так и мужские партии. Но тетю Любу, дорогие друзья, взяли с собой не для того, чтобы она при появлении на свет новорожденного ударила бы выходную арию Тореадора. Ее пригласили потому, что у тети Любы был капитал. В надежном банке хранилась ее приданная, 1200 рублей, деньги немалые по тем временам.
А тетя Люба, которая в данный момент села на пиковую даму, заявила, что завещает все свои гроши тому, кто родится, но при одном непременном условии. Будет мальчик назвать Германом, девочку Лизой. По приезде в Таганрог начались роды. Как потом рассказывала мне престарелая акушерка, я шел ногами, шел медленно. А поскольку они у меня тогда были довольно тонкие, Евлампия заявила, что рождается девочка. Тетя Люба закричала, Лиза.
Но я упорно продолжал идти. И когда дошел до середины, то акушерка, хорошо ко мне присмотревшись, поняла, что ошиблась. — Мальчик! — воскликнула она. — Герман! — взвизгнула тетя Люба и запела, что наша жизнь — игра. Но мой дед, железный старик пруд, прорычал. Не Герман он будет, а Осип. Так звали нашего отца Люба, так назовем и его. Тетя Люба сунула своему старшему брату в нос кукиш и решительно заявила, что скорее съест свои деньги, чем оставит их человеку не с оперным именем.
Однако мой дед настоял на своем, назвали меня Иосифом, и я в первый же миг моего рождения понес уже крупные материальные потери, каковы и стоически продолжаю нести и по сей день. Дорогие товарищи, я мог бы, как это обычно делают другие юбиляры, воспользоваться своим праздником, чтобы рассказывать вам еще многие, поверьте мне, очень любопытные факты из моей биографии. Но я этого принципиально делать не буду и воспользуюсь для этого чужим юбилеем.
А посему позвольте мне на этом закончить краткий доклад о моем длинном творческом пути. Благодарю вас за внимание. Возможно, что ниже следующим надо было бы не начинать о нем мои воспоминания, а скорее заканчивать их. В отличие от некоторых моих коллег, которые помнят и знают всё, но не точно, меня природа наградила хорошей памятью и аккуратностью, поэтому всё, о чём я пишу, было мною увидено, услышано и тут же записано, значит, имело место.
Хочу сразу предупредить, я не искусствовед, не собираюсь в своих отрывочных заметках разбирать творчество человека, яркой звездой пронесшегося по небосклону нашего театра. Ярким был не только блеск его творчества и блеск его спектаклей. Он сам во всем был яркой личностью и в быту, и в общении с теми, кто его окружал, с друзьями, актерами, соратниками. И я горжусь тем, что был его другом, что любил как брата, получая взамен от него ту же чистую дружбу и нежную братскую любовь.
Оказалось, что мы почти однолетки, он был всего на полгода старше меня. За всю нашу жизнь мы ни разу не поссорились, хотя иногда и ругались до хрипоты. Но брань оскорбления, которые мы осыпали друг друга, если перевести их на нормальный русский язык, были лишь самой обыкновенной текстовой основой обыкновенного дружеского творческого спора, где каждый по возможности четко пытался доказать свою правоту. Меня привлекали в нем его бешеное самовыражение, словесное и действенное, и эдакая священная одержимость, сочетавшаяся с детской наивностью и безграничным доверием к людям.
Он жил всегда в особом, только одним им изученном и только одному ему виденном мире, накапливая духовные богатства, которыми затем щедро делился со своими соратниками, не тая от них результатов своих раздумий, догадок и сомнений. Мы виделись сравнительно редко, но каждая наша встреча была радостью для обоих. Мы торопились многое рассказать друг другу, сообщали свои замыслы, гористые удачи. Короче говоря, мы были по-настоящему близкими людьми.
Да, такое впечатление, что все это было сравнительно недавно, хотя и произошло ровно 56 лет тому назад. Сейчас, конечно, трудно представить себе Москву 1924 года, а начался этот год ужасно, умер Великий Ленин, буквально все население столицы пришло прощаться с вождем и, несмотря на страшные морозы, провожало его в последний путь. В ту пору я был здоровым и сильным, работал инструктором по боксу в Институте физической культуры, а также репортером, обслуживая отделы хроники нескольких московских газет.
Как это ни странно, но редакция газеты «Кооперативный путь» органа Центра Союза заинтересовалась репертуаром театра, руководимого Всеволодом Эмилиевичем Мейерхольдом. Главный редактор поручил мне побывать там на репетициях, а затем просмотреть один из последних спектаклей. Оно было ему нужно, чтобы знать, может ли быть рекомендовано это представление для организации коллективных посещений. Главный редактор заботился о культурном досуге членов подмосковных кооперативов.
Так я попал с разрешения администрации на занятия с актерами прославленного режиссера. В полузатемненном зале по разным углам сидели участники будущей премьеры. Я устроился рядом с каким-то долговязым парнем, внимательно следившим за происходящим на сцене. А на ней с известным теперь из многочисленных монографий темпераментом 50-летний Всеволод Эмильевич проводил урок по своей системе «Шла прикидка леса». Мой сосед был, я бы сказал, крупным экземпляром человеческой породы, широкие плечи, чувствовались могучие руки, крепкая челюсть и не менее крепкая общая посадка.
Наверное, рабочая сцена, решил я, опытный уже физиономист в ту пору. А парень, не обращая на меня никакого внимания, как-то по-особенному кряхтел, рядостно улыбался, что-то записывал, а затем быстро потирал ладони. Реакция его на выполнение актёрами указаний мастера была разной и мне абсолютно непонятной. Вы артист? Спросил я шепотом во время небольшой паузы. А вы как думаете? Полагаю, что сами скажете. Наверное, я не похож на артиста. Да, не очень. Ну и кто же я по-вашему? Приятно руководить одним из цехов, нет? В общем, не похож на актера, это хорошо. Значит, я не стандартный тип характерного или любовника.
Так вот, представьте себе, что я все-таки артист, хотя еще и учусь в Гектемасе. У него, у самого, у Мейрхольда. Мой сосед при этом кивнул на сцену. Давно работаете здесь в театре? Нет. До приезда в Москву был режиссером в Сибири. Там я выплеснул революционный талант народа на площади городов. Работал только с любителями. А в столице что думаете? Дальше? Еще не знаю. Посмотрим, как сладится. Пока мне предложили сниматься в кино, там банду-батьку Кныша ставит Александр Разумный. Вам повезло, сказал я. Меня рекомендовал Тарич, приличный человек и автор сценария. Ну а тогда тут вы зачем?
Дальше. Набираюсь ума и вам рекомендую. Пройдут года, искусство станет другим, а его великая метода останется. Она — революция, а он — велик. Он — революция театра. Я, честно сказать, в ту пору слабо разбирался в новых течениях, бурной волной захлестнувших литературу и драматическое искусство, поэтому не мог поддержать этого разговора. Досидел до конца репетиции и вместе с моим соседом вышел на улицу. У подъезда стояли три молодых человека, они тоже только что покинули зрительный зал. Не сговариваясь, мы все двинулись в одном направлении. Они, эти трое, шли чуть впереди, и вдруг один из них, усмехнувшись, сказал, штучки, братцы, вы крутасы, дешевые приемы, рассчитанные на идиотов.
И артисты у него липовые, послушный скот, овцы-быки в лучшем случае. Недаром еще мой дядя пел песенку всего лишь десятилетней давности, и мы с соседом, идущие сзади, услышали на мотив мачиша такие слова. Я мейрхоль лиловый и бестолковый, театр я новатор и декоратор. Когда певец закончил, мой спутник спокойно сказал, Он сказал, я сейчас набью ему морду. Уверенный, что он безусловно это сделает, я пытался успокоить его. Стойте, не надо. Этим же вы ничего не докажете. Нет, докажу. Я докажу ему, что за такие песни его будет бить каждый человек, который хочет счастья нашему искусству. А вы отпустите мою руку.
И так как я держал ее довольно крепко, он добавил, не то я и вам морду набью. Он бы, конечно, попытался это сделать, столько гнева, ярости было в его лице. Я уже приготовился дать ему сдачи, но тут произошло неожиданное. Пока мы обсуждали между нами схватку, идущие впереди, все трое вскочили на ходу в проходящий трамвай, мы остались вдвоем, и он тогда сказал, вас бы я бить не стал, ведь вы же не пели эту пошлятину, давайте знакомиться, я Охлопков, а для тебя Николай.
Несмотря на то, что я обслуживал ряд газет, заработки мои были невелики. И Коля взялся мне помочь. Разговор произошел примерно такой. Сколько раз ты ешь в день, спросил Охлопков. Два раза, утром и в обед. Это не годится. Мужик должен быть сыт, а от этого свиреп. Так говорил мой дед, и он был прав. Почему не ужинаешь в кружке? В литературно-художественном, спросил я, так это же клуб мастеров. Да ты знаешь, сколько там стоит котлета? Знаю, но ты журналист и должен вертеться среди людей большого искусства, иначе отстанешь от жизни.
Что ты, кроме своей писанины, умеешь делать? А я, сравнительно недавно демобилизовавшись, решил удивить друга. Умею стрелять из винта и нагана, рубить шашкой и крепко сижу в седле. Вот если начнется снова война, это все, конечно, пригодится, сказал. А пока из гражданского обихода не найдется ли чего-нибудь другого, могу боксировать. Немного знаю классическую. Вот борьба не нужна, а первое, кажется, подойдет. Я устрою тебя в нашу картину, будешь заводить драки.
Но в результате его хлопот попал я не к режиссеру Абраму Матвеевичу Рому, у которого снимался Коля, а на студию Межрапом Рус. Мой первый гонорар 2 рубля 40 копеек, это было 12 обедов, был мне выписан за схватку с Борисом Барнеттом в фильме Льва Кулешова «Приключения мистера Веста в стране большевиков». После просмотра картины Охлопков сказал мне, ты очень хорошо получился. Неужели узнал меня, спросил я. Конечно, и сразу по фигуре. Отличный боец. Слушать это мне было исключительно приятно, несмотря на то, что на экране я был всего несколько секунд, и то показали меня только со спины.
Когда я написал свою первую пьесу, то принес ее Охлопкову. Николай Павлович, несмотря на занятость, он кроме руководства театром снимался еще у Мачаретта в фильме «Дела и люди», прочел Мстислава Удалова сразу, и мы встретились на следующий день. Возвращая мне экземпляр, Ахлопков сказал, кто-нибудь уже ставит? Да, театр Красной Армии, сказала. Режиссер Завадский. Это хорошо, сказала Ахлопкова. Он человек абсолютно гражданский, в гражданской войне ни хрена не участвовал, ничего не понимает, но у него талант и богатая фантазия, значит, сможет сделать интересный и предельно неожиданный спектакль.
А еще где? Пойдет в филиале Малого и в первом рабочем художественном. Да. Три театра в Москве даже для столицы многовато. А жаль, сказала Хлопков. Я бы тоже взялся, материал хороший, но четвертым быть не хочу. Хватит мне того, что я сам бывшая четвертая студия. Но уже следующую пьесу ты, брат, дай мне одному, если, конечно, тебе удастся написать вторую. Только поменьше ремарок. Не надо мне твоих точных характеристик и излишних определений. Некто из вашей шати попросил меня ознакомить с его очередным шедевром.
Так там в списке действующих лиц об одном персонаже было сказано «любит кошек», а это животное в пьесе ни разу не появлялось. Да и вот еще, пожалуйста, не расписывай так подробно и назойливо обстановку места действий и с какой стороны в декорации расположены двери. Пушкин писал «Бахчисарай, фонтан, луна». И этого, чтобы начать работать, режиссеру было вполне достаточно, если он, конечно, был режиссером. Надо сказать, что когда дело касалось театра, то Ахлопков ни с кем из друзей не любил советоваться.
Думаю, он считал это ниже своего достоинства. Поэтому, если мог узнать что-либо для себя нового, а он исключительно талантливо умел выуживать для себя необходимые сведения, то всегда предварял начало беседы примерно такими словами. Ну, как ты сам отлично понимаешь, я в твоем совете совершенно не нуждаюсь. Мне просто любопытно тебя послушать, узнать твое непросвещенное мнение. Я писал в ту пору сценарий о коллективизации, искренне радуясь тому, что мне удалось вернуться живым с Верховья в Доно, где кулачью особенно яростно защищалось, а Хлопков он в это время ставил разбег с особой теплотой и сказал, хорошо, что ты выскочил из этого ада. Ну как там, на Епифании?
Конечно, я все, что мог, подробно сообщил ему. Николай Павлов слушал внимательно, а когда дослушал до конца, подумав, заметил, да. В общем, враг един, монолитен, всюду стоящий на одной и той же идеологической платформе. Своё не отдаст, своё не отдам. И при всём при этом всегда разный. Вот у Ставского, например, кулак вроде и похожий на обрисованного тобой, а не тот. Местность другая, вяло подумал я вслух. И местность, и быт, и уклад, и отцовские обычаи, всё на Кубани другое.
Да и у Ставского другие глаза, чем у тебя. Он ближе к земле, к героям своей драмы, нежели ты, жалкий горожанин. А что ты вообще понимаешь в крестьянском труде? Что? Ты же люмпен, без всякого чувства собственности. А крепкий мужичок обычно не по наследству становился зажиточным. Накапливал по копеечке. Вот он, сволочь, за эти копеечки и держится. Ты заработал рубли, тут же его промотал. А Ставский, он всю кулацкую генеалогию знает. Ставский, он же был организатором хлебозаготовок на Кубани.
Да что ты, Коля, мне про Володьку долдонешь, сказал я с раздражением. Я же в гражданскую с ним вместе служил. Знай его, как облуплено. Он на три месяца моложе тебя и на три месяца старше меня. И, между прочим, это я познакомил с ним твою милость. А Хлопков рассмеялся. Верно, смотри, теперь вспомнил ты, действительно ты. Но все же Ставский деревню знает, а ты в ней разобрался только с налета. Я это сразу почувствовал из твоего рассказа.
Ты о деревне не пиши, у тебя ничего не выйдет. Даже если вы оба поедете в одно место, чтобы собрать материал для очерка о создании колхозов, Ставский напишет хорошо, а ты напишешь плохо. Взгляды разные на те же события, и выводы будут разные. Это все равно, что ты с Володиной пойдешь в театр, он увидит спектакль будто из первого ряда, а ты с галерки. Ну, у тебя, Коля, отовсюду будет одинаково видно. Сидишь как в бочке. Я про нормальный театр тебе говорю, огрызнулся Охлопков.
А между прочим, задался ли ты вопросом, почему у меня бочка? Что ж, по-твоему, это я ради эпатажа и лишь бы только для того, чтобы не было, как у других? Вот другом моим считаешься, а не задумался. Что есть бочка? Бочка — это сосуд, имеющий глубину. И я хочу, чтобы ты, зритель, баран безмозглый, почувствовал глубину происходящего, да заглянул бы в глубину человеческой души, что заставило бы и тебя глубже отнестись к сложности нашей жизни, пошевелить ленивыми мозгами.
Ну, спасибо, Коля, за ласку. Ничего, не сдохнешь. От моих слов еще никому не было вреда. Вот такие бывали у нас разговоры. В здании Малого театра лекцию о взглядах Владимира Ильича Ленина на мировой послевоенный экономический кризис проводил Анатолий Васильевич Луначарский. Среди присутствующих находились студенты университета имени Свердлова, ребята начитанные, досконально изучившие все 30 томов, вышедшие в те годы первого полного собрания сочинений нашего вождя.
А Хлопков и я сидели в левой ложе почти у сцены и наслаждались речью Анатолия Васильевича, великого златоуста. Когда он, заканчивая свое выступление, лектор в очередной раз процитировал Владимира Ильича, один из студентов, сидевшим в первом ряду, вскочил с места и крикнул «Товарищ Луначарский, вы ошиблись! Ленин этого не говорил!» Анатолий Васильевич снял панасны и, улыбаясь, ответил своему неожиданному оппоненту. «Вам, молодой человек, не говорил, мне говорил».
Я об этом упомянул потому, что Николай Павлович после лекции сказал, «Когда будешь рассказывать обо мне людям, сообщай только то, что Охлопков говорил». Сегодня я выполняю эту просьбу. Николай Павлович приступил к постановке «Железного потока». И все равно на сей раз тоже без меня не обошлось. Это я познакомил Ахклопкова с Епифаном Иовичем Ковтюхом, знаменитым партизанским вожаком. Епифан Иович, которого Александр Серафимович вывел в своем романе под именем Кожуха, занимал большой военный пост и был в это время в Москве на довольно длительный срок.
Не то приехал из Белоруссии, где он командовал, не то собирался туда. Но раньше, чем встретиться с Ковтюхом, Охлопков допросил меня по всем правилам. Ты же тоже воевал там на юге, в Гражданске. Ну и что? Значит, знаешь про все это? Чего ж ты молчишь? Ничего про все это я не знаю. События происходили в середине 18-го, а я добровольцем вступил в первую иконную только через полтора года. Ну все же, наверное, слышал об этом походе.
Ведь Ковчег возглавлял командскую армию. Нет, командующим Геленджикой избрали Ивана Ивановича Матвеева, командира отряда революционных матросов, а заместителем его и начальником первой головной колонны — Епифана Иовича Ковчега. Значит, все-таки знаешь про это, а упорно говоришь, что не знаешь. Противный какой у тебя характер. Сколько ему тогда было лет? Как раз противный характер, Коля, у тебя. А Ковчег и Матвеев, как мы с тобой, однолетки. Им обоим в ту пору стукнуло по 28.
28. Ну и какова же судьба Матвеева? Он жив? Нет. По приказу Сорокина, главкома Красной армии Северного Кавказа, Матвеев в том же году был расстрелян. Что же твой Матвеев совершил? Небось тяжкое преступление? Да, да, очень тяжкое. Разоблачил этого негодяя в Пятигорске. Сорокин, бывший офицер Шкура, авантюрист, примазывшийся к советской власти, захотел стать диктатором Донна, Кубани и Терека. А может, ты преувеличиваешь? А Хлопков с недоверием посмотрел на меня. Когда я учился в кадетском корпусе, наши наставники, тоже офицеры, между прочим, были очень прогрессивные настроения. Были очень прогрессивно настроены.
Возможно. Но сейчас речь идет о конкретном человеке, о Сорокине. Ковтих уцелел чудом. А Сорокин, какова его судьба? Был арестован и убит охраной до суда. Да. Но все-таки это удивительно. Столько сделать для революции, чтобы потом предать ее. И Сорокин, очевидно, прежде чем стать главнокомандующим, показал себя с хорошей стороны? Наверное. Но такое бывает. Ведь до того, как стать фашистом, Муссолини был главным редактором газеты «Аванти», самой левой газеты итальянского рабочего класса. А Хлопков усмехнулся. Ты всегда найдешь какой-нибудь убийственный пример.
Но вернемся к нашему делу. Ковтюх Епифан Иович. Странное, редкое отчество. Значит, его батю звали Иовом. Позвольте, Иов, кажется, был сожжен на костре. Возможно, это у тебя застряло в голове из закона Божьего в кадетском корпусе. А что касательно отца Ковтюха, то он, по-моему, жив и на костер восходить не собирается. С твоим идиотским юмором ты бы, милый друг, имел грандиозный успех на эстраде. Сейчас она начинает деградировать, и я могу помочь тебе там устроиться на работу. На встречах Охлопкова с Ковтюхом я не присутствовал, хотя их было несколько. Епифан Йович даже был на премьере «Железного потока». Я уехал в Ленинград и стал зрителем этого уже много раз с успехом прошедшего спектакля значительно позже.
Когда я закончил работу над переносом «Разгрома» из романа в пьесу, то сначала показал её Фадееву, а уже затем Охлопкову. Николай Павлович, как обычно, встретился со мной на следующий день в своём кабинете. Листая прочитанный экземпляр, останавливался на отдельных местах, говоря при этом о вещах, никакого отношения к данному конкретному тексту не имеющих. Ну что ж, старик, хорошую ты накропал песку. Где-то по ритму события она смахивает на железный поток, и тут, и там народ в движении. В твоём, вернее, Фадеевском опусе Левинсон рвётся в Тудавахскую долину, кожух тоже пробивался. Помолчи, я знаю всё, что ты хочешь сказать.
Да, Таманскую армию вёл революционный порыв, жажда освобождения, желание сбросить вековые оковы. Твоих же героев движет революционная идея, не у всех крепко выраженная, но идея, Оня, понимаешь, идея. Люди кожуха шли, веря в победу. Твои идут, предчувствуя разгром. «У таманцев не было сомнений. Возможно, они не понимали сложности обстановки. У твоих же только неуверенность. Ты написал пьесу о человеческих сомнениях, выпятив их на первый план. Сомневается в успехе Левинсон, сомневается в его действиях и приказах почти все его окружающие, хотя об этом и вида не подают.
Сташинский, доктор, зная о своей неизлечимой болезни, сомневается, проживет ли до завтрашнего дня. Кубрак сомневается в необходимости уходить из родных насиженных деревенских мест. Морозко сомневается в Варьке. Мечик во всем и во всех вообще. Дед Пика в силе Красной Армии. И так повторяю. Твоя пьеса о неуверенности, о первых робких шагах рядовых рабочих шахтеров и таежных крестьян. из которых впоследствии вырастут прославные военно-начальники, разгромившие белые полчища и экспедиционные корпуса разных интервентов.
А между прочим, то, что неуверенность, это хорошо. Мне кажется, что начиная любое сражение, которое он выигрывал, Наполеон не был уверен в успехе. Единственная битва, когда он твердо знал, что победит, была в Атерлоу. Резюмируем. Ты написал пьесу о человеческих сомнениях, о скрупулезном взвешивании каждого шага, о разуме революции. Но, конечно, все это написал не ты, это ты понимаешь. Оно уже целиком было у Фадеева, как и вообще от него все, что есть в твоей пьесе хорошего.
А что же особенного, собственно говоря, там было от тебя? Ну, ты, конечно, драматург, если смог поднять такую макину, такое литературное откровение и дотащить всё это до сцены. — Считаю удачей образ твоей Варьки. Ты немного чего-то убавил, чуть чего-то прибавил, и Варька стала лучше, милее. А за пастушку тебе особое спасибо, за то, что ты дал такое счастье Метелице, подарив ему, им, в общем, обоим, первую любовь. Ну, теперь говори, представляю себе, сколько у тебя накопилось. Насчет варки и пастушки мне уже то же самое сказал Фадеев, но в остальном Саша был просто более деликатным и справедливым, чем ты.
Вот ты вроде бы умный, а глупый. Разве можете бы высказать Фадеев то, что скажу я? Он же по союзу писателей твой генеральный секретарь, твой, так сказать, руководитель. А с другой стороны, ты воскресил его прекрасную прозу в новом драматургическом качестве, и тебе это удалось. Нет, брат, ты уж лучше слушай меня. А ты будешь ставить мой разгром? Нет, Сокол, не буду. Не вижу, сравнивая с железным потоком, нового решения повторяться я не хочу. Твоей пьесе нужен другой режиссер, не эпигон, а человек новой формации, идущий свои и ищущий свои свежие приемы показа. Не торопись, он объявится. Да и актера, который сможет сыграть Левинсона, нелегко будет найти.
Подожди, Оня, не спеши. Один известный московский остряк, писатель среди композиторов и бесспорно лучший композитор среди писателей, рассказывал, что он задал Охлопкову такой вопрос. Вот тебя, Коля, назначили заместителем министра культуры. А справишься ли ты с такой работой? Дурак, ответил ему Охлопков. Я царей играл. Мне лично Николай Павлович этого никогда не говорил. Человеку, впервые попавшему на репетицию к Охлопкову и не привыкшему к тому, как Николай Павлович ведет работу с актерами, поначалу могло стать и не по себе.
Дело в том, что Охлопков прогонял сцену с артистами и монтировочной частью, затрачивая столько своей энергии, что в пересчете на киловатты ею можно было осветить любой район Москвы. Причем в этих всплесках, взрывах, термоядерных ударах не было ничего показного, маниакального, никакого шаманства. Николай Павлович заканчивал репетицию только тогда, когда же уже силы полностью оставляли его, несмотря на выдающиеся физические данные, вполне достаточные для профессионального борца.
Ноги уже не могли выносить режиссера из зала на сцену и возвращаться обратно. Они подкашивались, опускались эти бедные охлопковские ноги, ибо по этому маршруту за смену таскали своего хозяина не менее двухсот раз. Раз. Охрипший, обессиленный, охлопков почти впадал в кресло и, запрокидывая голову, закрывал глаза. Однажды я не удержался. Ну что ты орешь, как зарезанный? Зачем прыгаешь сзади вперед, словно горный козел? Ведь когда-нибудь сердце не выдержит, Коля, оно разорвется. Так мы еще услышим, а уже тик не получится.
Или еще хуже, лопнет сосудик в мозгу. Каждый твой рев — это зарубка на сердце, микроскопическая, но ранка. А ранка — ручеек, много ручейков составляют речку, а много речек — Волгу, то есть инфаркт или инсульт. А помнись, Коля, пытался урезонивать его я. Он не терпеливо прервал меня, ничего не получится. Нельзя работать, не отдавая себя всего вместе с сердцем и другими потрохами. Теперь по деталям. Во-первых, в тишине хорошо только разводить кур.
Это не вопли, и я не ору, а просто громко разговариваю. Если и форсирую звук, когда делаешь поправку, то лишь для того, чтобы актёры меня лучше слышали. Несколько повышаю голос, выражая своё впечатление от виденного. Пойми, выражаю впечатление. Стало быть, являюсь одновременно экспрессионистом и импрессионистом. Наверное, тебе не знаком смысл этих слов. Ну почему? Экспрессион по-французски будет выражение, а импрессион – впечатление.
Смотрите, пожалуйста. Понял. Приятно иметь такого образованного. Ну ладно. А иногда, Николай Павлович, ты не замечаешь, что ругаешься просто как портовый босяк. Хорошо еще, что не при женщинах. Оня, это же не ругань. Актеры великолепно понимают, что я не хочу их оскорбить. Это тебе мои слова кажутся бранными. А все от невежества, потому что ты человек, не связанный с театром органически целиком. У Довженко тоже был на войне подобный случай.
Он стоял на передовой около генерала Тюленева. По открытой степи отступала рота пехотинцев. Старшего лейтенанта, единственного офицера среди этих солдат, генерал обложил трехэтажным крупнокалиберным и долгозвучащим матом. «Лучший вы, товарищ генерал, дал роте какие-нибудь указания, чем так матюгаться», пробормотал Довженко на ухо стоящему с ним рядом корпусному комиссару по фамилию Гетман. А он и дал все необходимые указания, невозмутимо ответил этот умный политработник.
Вот вы, Александр Петрович, не поняли, что своими матюгами хотел сказать товарищ генерал. А он этими матюгами с душевной болью выразил следующее. Братцы, сыночки мои, храбрые воины, неужели же мы отдадим врагу, нашу ридную Украину? Вот что сказал своими матюгами генерал Тюленьев. И солдаты его великолепно поняли. Видите, повернули обратно в контратаку. А вы не поняли, товарищ Довженко. А Хлопков очень любил животных. Поэтому он был просто потрясён, когда я рассказал ему о том, что один писатель выбросил вчера с шестого этажа собаку нашего знаменитого режиссёра. Придя в себя, Николай Павлович сказал, будь моя воля, я бы это чудовище с удовольствием сбросил бы с двенадцатого. А почему не с того же шестого, Коля? Он, подлец, смог бы не разбиться в дребезги.
Я поругался с Охлопковым за его ужасную манеру писать на полях читаемой пьесы свои отрывочные замечания. Пользовался он для этого либо чернилами, либо красным или синим карандашом, а так как ни то, ни другое стереть пластиком не представлялось возможности, экземпляр уже никому нельзя было передать. А Хлопков выслушал мои гневные претензии, затем усмехая сказал, а ты их не стирай. Вот остынешь немного, осмыслишь начертанное мною, выполнишь по мере способности мои предложения, поработаешь еще, и тогда, может быть, получится приличная пьеска.
После просмотра «Лодочницы» я зашел в кабинет Кохлопкова поздравить его с премьерой. Он был тронут. Мы расценивались. Я похворил актеров, особенно Веру Орлову, игравшую главную роль. Отметил впечатление, которое произвела на зрителей лодка, скользящая по заполнившей водой сцену. весь комплекс режиссёрских находок, немеркнувшую изобретательность постановщика. Несмотря на мой искренний порыв, Николай Павлович скептически отнёсся к таким восторгам.
«Что-то ты больно раздобрился. Давно не слышал от тебя таких подробных комплиментов. Интересно, как бы ты написал, поручи тебе какой-нибудь неосмотрительный редактор обо мне рецензию?» Их иногда заказывают абсолютным профаном. Так как мы любили дружески пререкаться, я не замедлил ответить. Рецензию на поставленный тобой спектакль «Лодочница» я назвал бы «Уходя, спустите воду». А Хлопков питал ко мне какое-то особое доверие.
Когда я приходил к нему с каким-нибудь деловым предложением, он верил в его успех. Однажды я рассказал ему историю молодого человека, обладавшего исключительными способностями в области дедукции, логических выводов. Парня звали Степаном, по фамилии он был Никитин. Жил этот Степан с родителями в одноэтажном фригеле нашего двора по Кудринскому переулку у площади Восстания. Тихий юноша, он с самого малого детства отличался особой наблюдательностью, а в настоящее время заканчивал юридический институт.
Ахлопков сказал, если ты приложишь усилия, выйдет неплохой сценарий, вернее ряд сценариев, по которым могут быть поставлены несколько занятных фильмов с постоянным героем Степаном Никитином. Разговор у нас шел не о пьесе, а именно о сценарной работе. Ахлопков был тогда тем заместителем министра культуры Советского Союза, которому было поручено руководство кинематографии. Я решил воспользоваться добрым советом, приложить усилия, но прежде чем приступить к работе, заехал на центральную сценарную студию и рассказал ее тогдашнему директору, товарищу Дулгерову, свою задумку.
Товарищ Дулгеров, очевидно, в тот момент думал о другом, не менее важных делах, о других. Но то, чтобы он слушал, не то, чтобы он слушал меня невнимательно, нет, но для полной ясности предложил мне написать заявку с изложением в ней всех рассказанных мной эпизодов. Вы знаете, устное изложение это одно, а запись может получиться совершенно другой. Пока никакого мнения по поводу вашего предложения не имею. Давайте либретто, по возможности расширенное, предельно подробное, так, страниц на 50.
Вот его мы и обсудим на нашей редколлегии, а тогда уж посмотрим, можно ли с вами иметь дело. Начать такую большую работу без договора я все-таки не решился. Через две недели секретарь Охлопкова по министерству позвонила мне и сказала, что Николай Павлович интересуется, как поживает и чем сейчас занимается товарищ Степан Никитин. Я начал было объяснять ей положение дела, но секретарша прервала меня, предложив кратко сообщить товарищу Охлопкову все это письменно, что я и сделал.
Вскоре пришел следующий ответ. Москва, Г-69, Кудыринский переулок. Такой-то пруту. На ваше письмо сообщаю, что товарищу Дулгерову дано указание заключить с вами договор на написание сценария «Степан Никитин выбирает профессию» без обсуждения его на редакционной коллегии студии. Желаю вам творческих успехов, ваш Николай Охлопков. После заключения договора я приступил к работе. Сценарий был мною представлен студии, но редколлегия его отклонила, предложив доработки. Пожелания редколлегии абсолютно противоречили моему творческому видению этой темы, а заводить суперарбитраж я не хотел. Да и я хлопков уже перестал заниматься кино, полностью уйдя в режиссуру руководимого им театра. Так мой замысел и остался нереализованным.
С конца 1924 по 1930 год мы почти не встречались. Я редко бывал в Москве, больше на далекой окраине, собирая материал за своих газетных очерков, будущих сценариев и пьес. За этот период Охлопков промчался по нашим экранам с успехом, выступая в разном качестве. Мелькали фамилии фильма с его участием, как актера, режиссера и сценариста. Вот полный их перечень. «Гонка за самогонкой», «Чёрное сердце», «Бухта смерти», «Предатель», «Митя», «Проданный аппетит» и «Путь энтузиастов».
Когда я окончательно обосновался в столице, это было уже в 1932 году, Николай заканчивал съёмки у Александра Мочарета в кинокартине «Дела и люди». Потом наступил пятилетний период работы только в театре до Ленина в октябре. В 1935 году Охлопков стал ставить аристократов. Я был знаком с первым вариантом пьесы «Погодин мой земляк, абсолютная однолетка», он всего на два дня старше меня, и коллега дал мне ее прочитать. неочевидно сообщил мое мнение о Хлопкову.
Тот сразу же захотел детально расспросить меня о строительстве Беломорканала, о лагере на Медвежьей горе, о заключенных. Я бывал там неоднократно во время работы над своим сценарием «Человек из тюрьмы», поставленным на Ленфильме режиссером Сергеем Бартеневым и пьесой «ОКБ или этапы человеческой жизни», прошедшей на сценах ряда областных театров в Горьком в день юбилея Николая Ивановича Собольщикова-Самарина. — Расспросы в зрительном зале сразу после репетиции начались с крика. Ну да, ну да, сейчас пойдет восхваление, кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку, никогда не поверю, что все в Погодинской пьесе чистая правда. Да она и не нужна мне, эта правда, ведь это не документ, а драма.
Значит, Николай Фёдорович имеет полное право добавить по необходимости ещё частицу художественной брехни. Но позвольте, какую частицу? Не чересчур ли? Вот в чём вопрос. И не отвечай мне сразу. Надвинулся Охлопков на меня. Есть у тебя такая дурацкая манера Это хорошо для конферансье И называется молниеносной реакцией А на театре надо думать Причем, если можно, думать головой И семь раз отмерить Прежде, нежели, ну, в общем, ты знаешь В конце концов, мне совершенно безразлично Выдумал погоден все это от начала до конца Или наоборот Мне на это наплевать Достаточно того, что в пьесе мне все нравится Что я Во все это поверил Пусть даже ничего этого не было, но ведь могло же такое быть? Или не могло? Отвечай. Нет, подожди. Реально ли доверие, оказанное урком? Вор охраняет склады. Это же бред. Но знаю, у нас все возможно.
Можно. Однако до такой ли степени? Если может быть у нас, почему же нет ничего подобного за границей? Могу ответить, нет, не надо. Я не нуждаюсь в твоих объяснениях. Знаю, что ты скажешь. Тогда почему ты спрашиваешь? Ну, потому что ты в курсе дела. Громкий голос главного привлек внимание актеров. И они тут же окружили нас. Охлопков почувствовал внимание неожиданно возникшей аудитории, обращался уже не ко мне, а к участникам спектакля.
Я понимаю, что уголовщину породил капитализм, дореволюционное прошлое, поэтому спасти, вернуть преступника, свое кровное дитя, в общество нормально живущих людей капитализм не может. Может, порождение капитализма, уголовный мир может быть спасено только нашим строем, социалистическим. Конечно, чекисты не ангелы, да и не должны быть такими. Труд их титанический. Диапазон огромен, от перестрелок с бандитами до воспитания беспризорных. Мне хочется, чтобы в этом спектакле билось сердце Дзержинского, великого Феликса, добрейшего из тех, кто возглавлял молодую республику Советов.
Николай Павлович, очевидно, еще много говорил и долго говорил, ибо не заметил, что я за абсолютной ненадобностью покинул зал. В 1937 году реалистический театр, возглавляемый Охлопковым, слили с камерным театром, возглавляемым Таировым. — Ну что ты на это скажешь? — спросил у меня Охлопков при встрече на Тверском бульваре. — По-моему, совершенно бессмысленная акция. Лишили Москву отличного театра и не создали лучшего. Ну и что же теперь будет, ведь Александр Яковлевич и я, люди во всем разные, мы никогда сможем составить единое целое. А если постараетесь, смесь даже самого лучшего натурального вина с даже самой лучшей водкой отвратительно и называется ершом.
из нашей смеси ничего не получится и действительно коля проработал в камерном театре всего один год успев успев поставить только кочубея я пришел к нему на репетицию главную роль играл петр аржанов похож спросил на меня спросил меня хлопков смотря на кого ясно что я спрашиваю не о себе похож петь к на кочубея а их было несколько кочубеев лишь один подлинно народный герой а остальные либо взяли себе эту фамилию как псевдоним либо просто самозванцев одного даже арестовали пример во владикавказе выдавал себя я тебя спрашиваю про настоящего ржанов подойдет все при нем и лихости и прямота и отвага петя правда чуть моложе своего прототипа это пустяки я ведь не занимаюсь фотографией вспомни какой-нибудь характерный жест. Мой кочевей как-то по-особенному надевал бурку, рывком посылал ее сначала вперед, а затем уже набрасывал на плечи. Я рассказал об этом Охлопкову, и он тут же стал показывать Оржанову, как надо обращаться с таким негнущимся тяжелым плащом. Итак, через год Николай Павлович перешел на работу в театр имени Евгения Вахтангова. Его общение с Рубеном
Симоновым получила любопытное, полное юмора отражение. На наших капустниках разговоры этих крупных режиссеров гениально имитировали Владимир Шлезингер и Григорий Абрикосов. Целых пять лет посвятила Хлопков постановкам пьес Фельдмаршал Кутузов, Сироноду Бержерак и «Сыновья трёх рек». Эти спектакли имели огромный успех. В очередной раз в них раскрылись новые грани режиссёрского мастерства этого удивительного художника. Затем наступил период театра драмы, ныне имени Маяковского, во славу которого Охлопков работал почти четверть века. Там он и сложил свою буйную голову.
1947 год. В Московском театре драмы режиссёром Еленой Зотовой была отлично поставлена пьеса «Судьба Роджинальда Дэвиса». Я написал её с Вадимом Кожевниковым. На одну из последних репетиций пришёл Охлопков. Он сделал несколько поправок, тут же проверил с актёрами их выполнение. В общем, остался доволен. Когда мы оказались одни в его кабинете, Николай Павлович спросил, ты не возражаешь против моих замечаний? Не только не возражаю, но и невольно вспоминаю. Что? Оборвал меня хлопков. Что ты вспоминаешь? Как работал Мейерхольд? Нет. Это было, Коля, в 915 году. А, вон еще когда. Ну, тогда дело другое. Давай.
Давай. Двоюродный брат моей матери, Иосиф Итин, теперь известный швейцарский художник, учился в Париже у Огюста Родена. Однажды я зашел в мастерскую, чтобы посмотреть, чему там обучают моего дядю. Стою в дверях за драпировкой и наблюдаю, как 12 учеников лепят из глины голову натурщика. Вдруг противоположная дверь открылась, и в студию вошел сам великий мастер. Орлиным взглядом он оглядел все двенадцать работ своих подмастерьев и быстро пошел вперед.
Не останавливаясь, Роден, проходя около столика Иосифа Итина, сделал рукой какой-то едва уловимый жест, и когда он прошел мимо, я вскрикнул. От прикосновения пальца этого титана ожило глиняное лицо натурщика. Вот такое ощущение, Коля, у меня и от твоих поправок. — Ну что же, — усмехнулся Охлопков, — спасибо, что ты сравнил меня с Родена, а не с этим. И Николай Павлович назвал фамилию режиссёра, которого не мог терпеть ни как художника, ни как человека.
Он ушел от нас, прожив всего 67 лет и 4 месяца. Перед смертью Николай Павлович очень болел. Я хотел его навестить, но повидаться со мной Охлопков отказался. Он с грустью произнес по телефону такие слова. Я, Оня, в плохой форме, а мы привыкли видеть друг друга здоровыми и сильными. Вот поправлюсь, окрепну, тогда, к моему величайшему сожалению, это тогда не осуществилось. Я прочту вам пародию на моего ушедшего друга Всеволода Вишневского.
Было это в последний год войны. Многое уже выветрилось из памяти, но это осталось. Возможно, потому что был страшный мороз. Вы скажете, причем тут температура, я вам отвечу. Старики говорят, что происходило зимой лучше запоминается. Все в конце лета войска нашего фронта прошлись боями пол-Польши и остановились на реке Висле. Я слышал, что кое-где, кроме нас, и другие перескочили через эту водную преграду. Значит, образовалось там то, что по-нашему, по-научному называется плацдарм. Звучит оно, конечно, шикарно, а это всего-навсего небольшой кусок земли по ту сторону реки, и на этом куске сосредоточился весь наш полк и его техника, в общем, все наши солдаты.
Итак, встали мы на этой плацдарме до поры до времени в железную оборону, окопались по всем правилам военного искусства, вырели себе землянки и ждем приказа. Кончилось лето, за ним кончилась осень, выпал снег, редкий по тому краю холод сковал реку. В общем, живем, чувствуем себя как дома, а приказы идти вперед, чтобы добить гитлеровского зверя в его логове нет и нет. Не дошла до нас, очевидно, очередь вставки верховного главнокомандующего.
Когда солдат долго задерживается на одном месте, возникает, знаете, армейская художественная самодеятельность. Вот и у нас она тоже возникла и бурно расцвела, поскольку обстановка не позволяла полку быть обслуженным киносеансами и концертными силами, разбросанных по частям дивизии артистических талантов. Во главе дивизионного клуба этой культурной боевой единицы стоял по совместительству один дед из писателей. Был он человек отчаянный и проводил намеченные и утвержденные политотделом мероприятия, не считаясь ни с артналетами, ни с боями местного значения, ни со сложностью связи на данной малопересеченной местности.
Обследуя состояние музыкального имущества в частях, дед этот перелез и на нашу сторону, в результате его посещения было решено представить вечером под Новый год сочиненное им так называемое обозрение. Каждый участник записал свою роль, по мысли этот спектакль должен был вызвать дружный хохот бойцов, чем и оживил бы однообразную обстановку во время длительной обороны. Роль фрица, солдата. Поручили одному младшему сержанту, сам он был в Советской области, по документу Михаил Акопнер, а старшина рота называла его Мишкой Акопным. Просто и ясно.
Вы спросите, почему Одесситу досталась роль фрица, я вам опять же отвечу. Соседями их местечка были до войны немцы-колонисты, и Мишка этот с детства слыхал их язык. Поэтому в обозрении он должен был петь немецкую песенку, я даже запомнил начальные ее слова. «Du mein lieber Augustin, ты, дорогая моя, в общем, Августина». Видать, запомнил это потому, что мороз доходил свободно до 20 градусов, а на холоде, как я уже вам заметил, запоминается лучше.
Ростом был этот Мишка ужасно незначительного, ну просто от горшка два вершка. В окопе, когда он вытягивался и даже поднимал руку, его ни капельки противнику не было видно. А сердцем этот малоростый солдат был навеки привязан к Марусе, нашей почтово-телеграфной голубке, девушке огромнейшего роста и могучего телосложения. Они, когда стояли рядом, так просто жутко было смотреть. Ну, не дай бог Маруске неловко повернется, все, конец раздавит Мишку, как голчонка.
А любила эта мощная и красивая девица своего героя больше жизни. За их свидание даже в положенное для отдыха время всем влетало от дивизионного начальства флот до командира нашего полка. Но для этой ихней любви не было никаких преград. И несмотря на заявление инструктора политотдела, что во время боевых операций нет места с антиментом, любовь Маруси и Миши сияла как ордена на славном знамени нашей дивизии. И так наступило 31 число. В 2 часа дня приполз на передовую сапер и сообщил Мишке, что ему с родины прибыла посылка. Это велело передать Маруся. Комроты отпустил Мишку, напомнив, что ему выходить на сцену ровно в 6 часов, а по-нашему в 18.00. Мишка козырнул и пошел.
До почты было километра четыре, помещалась она у самой реки. Мишка добрался за час и, не стесняясь двух легко раненых, помогавших Марусе в разборе и доставке писем, расцеловался со своей любимой. Посылка была зашитым в мешок фанерным ящиком. Когда он был освобожден от внешней матерчатой оболочки, в нем оказалось все, что могла собрать мать за год недоедания и лишений. Казалось, что ножом она вскрыла себе грудную клетку, вырвала сердце и печенку свою и тоже вложила их в этот ящик. Столько любви и заботы было в посылке.
Полтавская колбаса, домашний сыр, печёные крутые яички, коробка американской тушёнки, не очень толстый кусок сала, залитая сюргучом глиняная фляга, полная перцовой водки, а сверху всего этого великолепия, шесть конфет в разноцветных бумажках и плиточка довоенного шоколада, золотой ярлык. Мишка хотел было заплакать, но удержался. Встречался заплакала как раз Маруся, когда Мишка сказал, что оставляет мамину посылку ей за зноби своей. Девушка наотрез отказалась, неси домой, бормотала она, там у тебя товарищи, неси домой в роту, Мишенька. Нет это тебе, Марусенька.
Тор шел почти час. Наконец приняли мудрое решение. Сладкая Маруся остальное Мишка уносил в роту. Прощались долго, поздравляя друг друга с наступающим Новым годом. Маруся все же заставила Мишку на дорогу съесть конфету, а он незаметно опустил в сумку Маруси кусок колбасы. Девушка хотела сунуть ящик обратно в мешок, но Мишка только махнул рукой и вышел. Стало уже темнеть. С вислы тяжелым одеялом полз густой туман. Он обогнал Мишку и пошел в наступление на немецкие окопы. Солдат двигался сравнительно медленно. Ходу несколько мешал ящик с подмышкой. Всякие думы лезли в голову. Родное местечко, а в нем родная мама, семья.
Но не забыть бы слова песенки. Аугустин, Аугустин, Аугустин. Мишка сбился в тумане с пути. Он метнулся вправо, затем налево, наткнулся на сток сена, покрытый снегом. Четыре руки схватили солдата, одна из них зажала рот. Удар по затылку оглушил Мишку, судорожно прижимавшего к себе мамину новогоднюю посылку. Когда с его глаз сдёрнули повязку, а изо рта вытащили кляп, Мишка увидел, что стоит он, поддерживаемый двумя немецкими разведчиками, в каком-то блиндаже. На стенах висели карты, помещение освещалось электричеством, накаты были пригнаны аккуратно, работа добротная, солидная.
Это первое, что оценил Мишка. Перед ним за столом сидел Белобрисый офицер. На петличках Мишка увидел две вроде бы как бы стрелки. Плохо, подумал солдат, горю ярким пламенем эсэсовец. Белобрисый начал сразу на довольно правильном русском языке. Номер дивизии, номер полка, номер батальона, номер роты, номер взвода, воинская специальность, фамилия, имя, отчество, год рождения. Белобрисый говорил не спеша, а у Мишки молнии неслось в мозгу следующее. Влип, что делать? Если рассказать и ответить на его вопросы, значит стать изменником Родины. Никогда. Ни за что.
А если я им совру, обману, знают, тогда плен, лагерь, пытки, муки, а может послать их, тогда истерзают полностью, а потом выведут на мороз, разденут и будут обливать голову, пока я не превращусь в ледяной монумент. Но так хоть морозка будет мною гордиться. Все, принимай решение, ни черта я им не скажу, пусть делают, что хотят, пусть хоть изжарят живьем. А жить-то Мишке хотелось. Ох, как хотелось. Слышал мои вопросы или мне повторить, кто ты по специальности офицер войск СС угрожающе потянулся за лежащим на столе пистолетом.
И Мишку вдруг осенило. Он гаркнул, перебивая Белобрисова, никаких фамилий, никаких номеров, где тут ваш самый главный? Белобрисов опешил и невольно посмотрел в угол. Мишка увидел там седого человека, на ногах его были лакированные сапоги. Белобрисов сказал ему что-то, из угла донесся ответ. Белобрысый кивнул Мишкина, сидевшего в тени генерала. Мишка уже рассмотрел его погоны и проскрепел. Вот, господин генерал. Мишка вытянулся во весь свой небольшой рост, руки по швам, и на одном дыхании отбарабанил.
Господин генерал, командир моей стоящей перед вами непросыхаемой от болот краснознаменной стрелковой дивизии послал меня к вам для вручения новогоднего подарка. Кушайте на здоровье, сегодня такой праздник, что беспокоить вас не будем. Желает вам мой командир живым добраться до вашего дому, поскольку осталось уже совсем немного. много. Извините, конечно, что так получилось, но вас мы к себе не просили, а что поперлись с нашей земли, ваша вина. Получайте, господин генерал, посылку, а расписки не надо. Белобрысый быстро переводил, генерал внимательно слушал. Мишка положил на стол свой фанерный ящик, подбросил вывернутую ладонь кушанки, щелкнул каблуками и отчеканил. Разрешите идти? Найн! Хрипло донеслось «Нет!» — механически перевел Белобрысый, и генерал отдал какое-то короткое распоряжение. Адъютант метнулся к дверям. Мишка понял, вот сейчас она и начнется, моя резня.
Время. Прошла минута, вторая, пятая. Они показались мишке вечностью. Адъютант вернулся. Он держал в руках большую картонную коробку, перевязанную крепким шпагатом. Всего несколько слов сказал генерал, их пожав плечами, перевел белобрысой. — Передайте и мой привет вашему командиру, полковнику Савчуку. А настоящая война только начинается, и вы еще узнаете силу нашего оружия. Идите! Он кивнул Мишке на коробку, тот взял ее, затем по всем правилам повернулся кругом и, печатая шаг, вышел из блиндажа.
— Эй, окопный! — окликнул Мишку ротный. — Я вас слушаю, товарищ старший лейтенант. — Я тебя так долго черти носили. — Плутал в тумане, едва добрался, и Мишка пошел дальше. — Ну что, толковое что-нибудь прислали, забросали его вопросами солдаты? — Да нет, ребята, пустяки домашние, после концерта закусим. Обозрение прошло с успехом. Дума ингибер Ауэстин Миша пел великолепно. Уже поздно вечером мы приступили к новогоднему ужину.
Получили по 100 грамм своей законной, закусывали португальскими сардинами, немецкими мясными консервами, итальянским сыром, ели и удивлялись, до чего же много трофейных продуктов имеется в нашем тылу. Благодарили Мишину маму и выпили за ее здоровье по самой маленькой французского коньяка. На следующий день Миша Акопнер доложил о своих похождениях командованию, а потом рассказал мне. Да. Чего только не случается под Новый год.
Я вам прочту еще два маленьких отрывка. Детей в этой семье родилось трое. Две девочки и мальчик. Лида была старшенькой. Мать умерла, когда младшему из ребят исполнился год. А Лиде в ту пору стукнуло уже четыре. И тогда все стали жить у отцовских родителей, бабки и деда. Отец был единственным кормильцем всей своей многочисленной фамилии. Дед харкал кровью и мог помогать бабке, ведущей хозяйство, только по дому. Лида с малолетства ходила за меньшим братом и сестрой.
Концы с концами сводили еле-еле, но все-таки сводили, когда вдруг началась русско-японская война. Отца забрали в солдаты, погрузили в теплушку, и воинский поезд тронулся на Дальний Восток. Вскоре в дом пришла нужда, кормить детей стало нечем, и Лида пошла нищенкой по дворам просить милостыню и петь для прокормления своей родни. И представьте себе, у маленькой певицы появилась своя аудитория, Лиду стали зазывать во дворы, а одна купчиха, подавая медную монетку, даже обучила жалостливости.
— Ты, девица, раньше, чем петь, сначала об себе расскажи. Так, мол, и так. Остались мы на свете одни горемышные. А батя наш солдатик веру царя и отечеству защищает. Подайте копеечку ради Христа. А уж когда тебе бросят, тогда только рот и открывай. Нечего для них петь задаром. Каждый день с сумой продолжались почти год. На журчащий голосок пятилетней девочки особое внимание обратила какая-то чиновница-вдова. И сделала она доброе дело. Определила всех трех детей по разным приютам. Так началась у Лиды самостоятельная жизнь.
В приюте был детский хор. Регенту голосок Лиды понравился, и тогда состоялись ее первые выступления. Пели ребята на похоронах, свадьбах, в церкви и на днях рождения. 1908 год. Город на Великой Русской реке. Страстная пасхальная неделя. Я приехал из Швейцарии провести весенние каникулы у деда Прута, и он взял меня с собой, приехав сюда по своим хлебным закупкам. Остановились мы у его друга, купца Евстигнеева Ивана Николаевича. Дед служил с ним в одном взводе во время последней турецкой кампании.
Оба они, иудей и православный, были полными георгиевскими кавалерами, поэтому религиозных споров между бывшими воинами не было. После завтрака хозяин предложил пойти к службе в кафедральный собор. Там пел хор, в котором выделялся один удивительный детский голос. И город ходил слушать этого ребенка, так в Саратове и говорили. Мы говорили, идем сегодня на сироту. Пошли мы, благо храм находился почти напротив. Народу было очень много. Я вошел, следуя за моими стариками и сразу почему-то обратил внимание настоящего у дверей солдата.
Мне помнится, что он был инвалидом, опирался не то на палку, не то на костыль. Евстигнеев прошел вперед, а мы с дедом задержались, устроились почти у выхода. Хор уже пел, но я, честно говоря, не слушал, а смотрел только на солдата. У меня с детства была тяга ко всему армейскому, потом солдат в церкви. Никогда не видел я солдата на богослужении у нас в Ростове. Нянька водила меня в собор по всем существующим праздникам.
Солдат должен быть в казарме или на войне, а почему он здесь, непонятно. И я, мальчик, не спускал с него глаз, а солдат стоял ровно, обыкновенно, равнодушно. Но вдруг он весь преобразился, вытянул шею, подался вперед, до предела напрягая слух. И тогда уже стал прислушиваться и я, восьмилетний. В полной тишине величественного храма на угасающем фоне взрослого хора возник голос. Его звучание все нарастало, ни на мгновение не теряя своей первородной чистоты, и мне показалось, что никто, и я в том числе, не дышал в этой массе народа, а голос звучал все сильнее, и было в нем что-то мистическое, нечто такое непонятное.
Я испугался, соприкоснувшись с этим волшебством, задрожал, услышав шепот монашки, стоящей рядом. «Ангел!» — поет ангел небесный. Голос стал затихать. Исчезая, он растворился под куполом храма, растаял так же неожиданно, как и возник, и я, рабея, смотрел в потолок, надеясь увидеть, как через крышу в свои небесные покои улетит этот маленький ангел, именуемый в городе Сиротой. Я стоял как зачарованный и пришел в себя лишь когда Евстигнеев, подмигнув моему деду, сказал мне, ну, юноша, не желаете ли познакомиться с артисткой? С какой такой? Простите, Иван Николаевич, не понял я.
С нашей знаменитостью пойдем, покажу ее тебе. Народ расходился, служба кончилась, и мы очутились в глубине храма за алтарем, там, где собирался хор. У стены стояла девочка моих лет, темноволосая, аккуратно остриженная, в скромном ситцевом платьице. — Ну, подай руку, сиротинушка, — сказал мне Евстигнеев, не отличавшийся в миру особенной деликатностью. — Да еще приложи полтинник ей на конфеты, а то их в приюте этим продуктом не балуют.
Дед незаметно сунул мне в карман серебряную монету, и я, почувствуя его, сказал девочке «Здравствуйте». Она ответила «С добрым вам днем, кавалер». Дед толкнул меня в спину, и я подал девочке полтинник, но сказать больше ничего не мог. Она выручила меня. «Спасибочка, господа хорошие, это нам на ириски». «Ну, будя», — сказал Евстигнеев, — «мы ушли». Так закончилась моя первая встреча с этой девочкой, ставшей впоследствии знаменитой певицей Лидией Андреевной Руслановой.
Скоро я встретился, снова я встретился с ней только через 15 лет. Шел 1923 год, отгремели залпы боев с интервентами Белую гвардейщину. Я служил в своем рядах первой конной, затем участвовал в разгроме басмачевских банд и после демобилизации стал журналистом. Было это в Ростове-на-Дону. На летней эстраде в саду бывшего коммерческого клуба выступала со своими песнями Лидия Русланова, выступала впервые как эстрадная профессиональная артистка.
К тому времени у него за плечами уже был большой опыт от приютского хора до уроков чудесного певца и педагога Михаила Ефимовича Медведева, профессора Саратовской консерватории, бесплатно обучавшего 14-летнюю сироту. За спиной юной Руслановой были уже бесчисленные выступления перед рабочими гвардейцами революции, а затем перед бойцами регулярной Красной Армии в течение всего периода Гражданской войны. Она пела им русские народные песни, те, что пела всю свою жизнь. Первый ростовский концерт прошел триумфально, и началось полувековое триумфальное шествие по эстрадным площадкам и театральным сценам нашей страны.
Представьте себе, что мы тогда узнали друг друга. И после концерта, предавшись воспоминаниям, попытались точно восстановить события далекого, как нам тогда казалось, прошлого. И уже прощаясь, я упомянул о солдате-инвалиде, стоявшем в соборе в день нашей первой встречи. Улыбка мгновенно слетела с лица молодой женщины, и Русланова с грустью сказала, «Этот солдат был мой отец. Он всегда приходил меня слушать. Я знала это и пела только для него одного.
Но объявиться отец мой не мог. Сделай он это, ему сразу вернули бы из приютов всех трех детей. А прокормить нас он не имел возможности. — Жив ли твой отец? — спросил я. — Где брат и сестра? — Не знаю, — ответила тогда Русланова. — Вот встану на ноги и начну всех их искать. И последнее. Исаак Бабель, пародия на него. Как это было бы в Одессе? Вы спрашиваете, почему его прозвали королем? Это знаю я, старый еврей, собирающий милостыню у синагоги бендюжников, старый еврей, у которого на сердце тоска, и родная дочка учится в русской гимназии.
Произошло все это тогда, когда в городе еще стояла весна Тот период года, когда на деревьях набухали почки Зарождалась любовь, а у стариков начиналась осень На бульварах гремела музыка, лихачи проносились как стрелы А девушки готовили себе приданное, ибо весна в Одессе означала замужество Молдаванка шумела. зарезанных кур, они хлопали по задам жирных своих внуков и потрясали воздух своими воплями. В конце стола сидел Беня Крик, личность, уже известная вам по художественной литературе. Он был бандит и налетчик, но этот Беня любил свой город. Он любил свой город, и когда шесть человек Когда человек молча сели за стол, Беня сказал свое первое слово. Он говорил мало, но он говорил дело. Я просматриваю некоторые ихние французские газеты и наблюдаю ихнюю жизнь. Мы живем, между прочим, как свиньи, и это мне совсем надоело.
Наш город не просто так себе город, а это Одесса, и Одесса должна стать заграницей. Что мы имеем в Одессе? Мы имеем в Одессе солнце и воздух, степ и море, а это, как известно, дает людям здоровье. И не надо мальчикам оканчивать высших женских курсов, чтобы во всем этом разбираться. Так вот, я вас спрашиваю, имеем ли мы здоровье? Нет, мы таки да, не имеем здоровья. Мы становимся стариками в каких-нибудь 30 лет, и это совершенно непереносимо.
а завтра, чтобы вся Одесса вышла на воздух, как это делается в Европе, чтобы вышли все богатые и бедные, старые и молодые мужчины и дамочки. Вы отвечаете мне за это, понятно, мы будем давать людям здоровье полной жизнью, и чтоб было так, или я сделаю Одессе несчастье. Шесть человек тяжело вздохнули, и от этого жилеты лопнули на их широкой груди. Это были шесть красавцев, все сплошь в котелках. Фиолетовые брюки едва обтягивали их могучие ноги, пиджаки топырились сзади одновешенных там револьверов разных систем. Каждый из них мог бы побороться со знаменитым Иваном Поддубным или перебросить через забор заводского коня, но сделать то, что им велел Беня, с таким делом они столкнулись впервые.
Однако никто не возразил атаману. Стало плохо, потому что глаза у Бенни блеснули нехорошим огнем, но ему стало уже совсем плохо, когда Бенни, улыбнувшись, сказал, «Ты слышишь это, Левка, в первый раз? Так смотри, чтобы на этой земле это не было бы в последний раз». Ужин окончился, и шесть человек кинулись обратно в машину. На следующий день в городе творило что-то невероятное. В лавках не хватало мадипалама, все швеи и одиночки шили трусы и майки, красили не создавали цвета которых нельзя было даже найти в солнечном спектре стол стон шел по одессе такой что невольно вспоминались дни разрушения храма соломона где не влетел тартаковский староста хоральной синагоги и закричал босяк я плюю в твою морду босяк что ты выдумал за штуки гонять по улицам живых людей где это видано чтобы одесситы ходили в в коротких подштаниках при полном дневном освещении.
Что, Дерибасовская, это пляж? Или мы что, лежим и загораем? Твои парни заставили мою маму, самую старую женщину в городе, делать какие-то, как они выразились, вольные движения. Что это такое творится, или в городе нема полиции? Бенни ответил, месье Тартаковский, полиция в городе есть, но она занята будет своим делом. Если вы спросите, каким, я вам скажу. Полиция у меня будет соблюдать порядок. Что касается до вашей мамы, так и от этого быть плохо не может.
Все это есть муллеровская система, вы понимаете? А система профессора Муллера дает людям только здоровье и силу. Поэтому пусть ваша мамаша делает эти движения, хай она живет до 120 лет. Что же касается вас, месье Тартаковский, рекомендую вам быть готовым вместе со всей вашей семьей. Предупредите особо старшего сына, я знаю его паршивый характер. Скажите ему, что если он не выйдет вовремя на своем голубом лесопете, так пусть он будет не просто доктор, а даже доктор философии, я ему отпущу только трешки на земли.
И прошел еще один день. На третье утро со всех концов города загремели оркестры. Они играли любимую музыку Бене, а именно «Смейся, паяц». Толпы людей, богатых и бедных, молодых и старых, с женами и детьми шли к городскому кладбищу. И казалось, что поле цветов приближается к могилам наших отцов. Многие почтенные граждане захватили с собой молитвенники и талосы, ибо мало кто думал вернуться с этого дела живым. Сто тысяч человек стало в степи лицом к входу.
У входа стоял Беня, он сказал, спасибо, что вы пришли сюда по своей воле и не заставили меня устраивать вам поминки. Мы собрались около кладбища, потому что дело это для вас непривычное и мало ли что. Так пусть кладбище лучше будет рядом. Короче, сейчас заиграют особый мотив, и вы под него начнете делать гимнастику. Я хочу вам здоровья и долгой жизни. Пускай те, кто умеет стрелять, идут за моими товарищами. Мои товарищи научат их пускать пулю в черную точку без промаха, снимать яблоко с головы, не задевая волос.
Этим стрелковым делом займется Левка Буцис, которого в Одессе не зря зовут Вильгельм Тель. И музыка опять заиграла смеющийся паяц. Веня поднял руку, в тишине звучал его голос. Люди сидячего труда, как-то портные и сапожники, банкиры и шамесы, нехай бегают по полю и гоняют футбол. Болт. Женщины и дети, заводите хороводы, дышите полной вашей грудью. Кто хочет, может плавать, лазить по канату, прыгать в высоту. Кто прыгнет выше сажения, будет моим другом в течение целого года и сможет жить спокойно.
Кроме того, он получит тысячу рублей, которые я тут же по добровольной подписке соберу у богатых. Бенни махнул платком, и тогда началось невероятное. Одесситы стреляли в цель, другие носились по полю, неуклюже толкая футбольный мяч, стараясь забить его в широкие ворота. Третьи лезли по канатам, пытаясь добраться на век без того, чтобы сразу не упасть на землю. Через веревку прыгали люди и дрались за право прыгнуть первыми.
А Беня носился по полю на красной своей машине и подбадривал граждан нашего города. Он лично руководил старухами и обществом приказчиков, которые делали действительно уж чересчур вольные движения. И так продолжалось до поздней ночи. Только тогда, когда на небе зажглась последняя субботняя звезда, и люди устали до невозможности, этот спортивный праздник окончился. Поле опустело. Сто тысяч человек вернулись в свои дома. Но их собрать мог только Беня. И с тех пор в городе его прозвали королем.
Он первый привил одесситам спорт, как во время эпидемии прививают холеру. Только один он мог это сделать и в этом, заверяю вас я, старый нищий еврей, чья дочка учится в русской гимназии и у которого на душе осень.
Третий голос.Добрый вечер, уважаемые товарищи. Иосиф Леонидович, дело в том, что я знаю ваши условия, мы все знаем. Примите цветы с юбилеем вашим, от ваших почитателей. Пожалуйста, еще вот цветы от Бени. Пожалуйста, вот еще цветы, будьте любезны. Здравствуйте, добрый вечер, здравствуйте. Вчера в Доме литераторов был вечер, посвященный творчеству Иосифа Леонидовича. приветствовали писатели, композиторы, художники. Сегодня здесь огромное количество знаменитейших фамилий.
И если бы... Да, я еще должен сказать, что Иосиф Леонидович просил сегодня без всяких приветствий, без всяких поздравлений. Эти цветы просто случайно, неприготовленные, естественно. Просто ваши почитатели не могли вас не поприветствовать сейчас еще один раз. Но дело в том, что если бы такой же вечер объявили бы, ну скажем, в МХАТе, так же было бы много народу. Если бы объявили бы, ну скажем, в другом театре, в Дворце культуры, так же было бы много народу. В уголке Дурова так же было бы много народу.
В общем, вас так все любят, что многие, зная, что вы не хотели, чтобы вас сегодня приветствовали, все-таки пришли вас приветствовать. И первым вас будет приветствовать персонаж из вашей нашумевшей пьесы. Вот сейчас он и выйдет.
Четвёртый голос.Зачем? Хоть персонаж. Степа Слуцкого. Из Мстислава Удалова. А сейчас я буду подавать мебель. Ну, приезжай, я, значит, в Москву. Ну, город, конечно, а громадный, столица, жителев в нём миллион. Два. Три. Ты почём знаешь? Я, значит, к первому военному. Товарищ, как мне в Кремль пройти? Он мне, конечно, объясняет. Я, конечно, иду. Иду. Иду. Через весь город. Иду.
Пятый голос.Иду.
Четвёртый голос.Ворота. через который Николашко ходил.
Шестой голос.В воротах стоят два наших парня,
Четвёртый голос.и меня, конечно, не пропущают. Ну, тады я говорю, кто я такой? Есть! И они меня, конечно, пропущают. Иду я по Кремлю, мимо царей там разных. Царь Пушка, царь Колокол, ну и прочие мура. Здание огромадное. Я в него захожу, иду там через палаты разные. Через Горновитую, Через Ледовитую
Второй голос.Что-то ты долго идешь, долго идешь
Четвёртый голос.Дошел Дверь, и на ней прям дощечка прибита Товарищ председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич Ленин В дверях два наших парня стоят Земляки мои, и меня не пущают Ну, тогда я им говорю, кто я такой И они меня, конечно, пропущают Вхожу я в кабинет Ой, Дрожжамент, наверное, здоровый будет и уверенность не та.
Второй голос.Почему Дрожжамент? Свой же человек.
Четвёртый голос.Ну, все-таки же. Товарищ председатель Владимир Ильич, настоящим доношу, что бронепоиск князь Мстислав Удалец, виноват Удалой, взят частями доблестной Красной Армии. Мы, бойцы и командный состав на общем собрании постановили переименовать его в смерть паразитам. В этом году было еще предложение Афоньки Жданова назвать его «Да здравствует повсюду везде мировая пролетарская революция», но большинством голосов отвели предложение. Нет, название, хотя и правильное, но очень длинное.
Обязуемся как вам, товарищ председатель Владимир Ильич, так и всему советскому народу драться на нем до полной победы рабочих и крестьян, до полной победы коммуны по всей земле. Спасибо, товарищи. Служу Советскому Союзу и Союзу писателей.
Третий голос.Секция изобразительного искусства Центрального дома работников искусств. Вас приветствуют знаменитейшие представители этой секции. Лев Кербель, Анатолий Яркравченко и Наум Лисогорский. Иосиф Ильич, сядьте на свое место.
Седьмой голос.которые были так прекрасно сказаны здесь, и вчера, и особенно Туману сегодня очень хорошо вас опередили. Все, я больше повторять не буду. Ну вот, я представляю художника Лисогорского с иконой, которую он вам сейчас подарит и расскажет.
Восьмой голос.А я от имени всех товарищей... Сейчас я покажу сначала зал.
Седьмой голос.Давай, потом ты. Вот в эту штучку.
Восьмой голос.Значит так, здесь нарисован Йосиф Леонидович На коне, на пегасе, саду. Поэтому, для того, чтобы еще яснее был мой замысел,
Четвёртый голос.я прочту небольшой, небольшой...
Восьмой голос.Йосифу Леонидовичу Пруту. Прими, мой скромный, этот труд, Кавалерист веселый Прут. Свои года забыл, забросил, Скачи к парнасу, юный Йосиф. Международен твой престиж Пегаса рейс, Москва-Париж Твой юмор прут, твоя наука Под саблей шутки гибнет скука Не кровь, коньяк по жилам льется Ты шутишь, ЦДЛ смеется И в стенах древнего Цедри Нас прут остротою бодри Ты с детства одарен природой, сегодня дружбой у народов. Чтоб твой талант души не гас, пусть долго скачет твой пегас на вас.
Вот так. Извините за доморовщины и стихи, но просто я не могу держаться, не воспеть вас стихами.
Седьмой голос.Так, слово Яр Крашенко.
Голос 9.Изо-секция ЦИДРИ очень любит вашу походку в ЦИДРИ, ваш почерк в слове. И очень приятно, что вот сегодня так хорошо, такой благородный большой народ пришел на то, чтобы поздравить вас, чтобы выразить свое и восхищение, и уважение. Позвольте мне от художников поздравить вас. Земли много, алмазы на глубине встречаются. Вот такому алмазу я хочу преподнести эти яркие цветы Сава Бродской.
Пятый голос.Дорогой Ванечка, я долго думал, ну что можно в этот день преподнести такому блистательному драматургу. Но труд тоже твоего собрата, драматурга Генриха Ипсена, Берген, который я проиллюстрировал.
Третий голос.Дорогие товарищи, так случилось, что многие не умеют писать стихи. В том числе и Дудник, который сейчас написал все-таки стихи специально для Прута. Геннадий Дудник.
Шестой голос.Не удивляется, действительно. Ведь Иосиф Михайлович в начале вечера сказал, что вы человек удивительный и во многом неожиданный, поэтому и мое выступление будет в панда на этим словам. Хоть я эстрадный юморист, обыкновенный пародист и говорю со сцены что-то всегда от имени кого-то, позвольте в виде исключения прочту свое стихотворение. Прут драматург и сценарист, поэт, рассказчик и артист Найдите хоть один изъян, в нем все, как говорят, требьям Прут переводчик и писатель, французский знает, как родной Всегда в делах, всегда в занятиях
Третий голос.Ну это, Борис Сергеевич, на твоем вечере Не-не-не, это вечер для Прута и для его гостей Давайте, Геннадий, Геннадий, две пародии нужны Геннадий, неудобно, Геннадий геннадий пруд 80 лет знал этого момента гения да да да честное слово у меня просто совершенно
Шестой голос.к этому к сегодняшнему вечеру ничего нет поэтому я бы с удовольствием это все сделаю для вас его всегда с большой душой ничего не знаю что даже рассказать прям не знаю да вот действительно вот сразу видно что не актер вышел на сцену еще в дни моей юности когда я учился театральном институте многие понимали что я не актер и когда я хотел поступить в театр станиславского которому руководил тогда михаил михалыч яншин знакомый вам товарищ я пришел на беседу к михал михалыч Он долго смотрел на меня, а потом сказал.
Голос 10.Вы знаете, молодой человек, вообще ваше желание поступить в театр похвально. Я видел вас в обычных спектаклях. Считаю, что вы вообще могли бы неплохо работать в нашем театре. Но одно сознание того, что вы будете где-то меня по углам показывать, сразу повергать меня в уныние. Давайте с вами договоримся так, либо я остаюсь в театре, либо вы приходите в театр.
Шестой голос.Я дал Михаилу Михайловичу счастливую возможность остаться в театре и пришел на эстраду.
Третий голос.Сейчас выступит перед вами и представит молодых артистов художественный руководитель творческой, как называется, мастерской эстрадного искусства народный артист российской федерации леонид маслюков дорогой иосиф леонид туманов прекрасно
Голос 11.сказал по поводу того что тебя любят я бы хотел добавить только к этому знаю что уже поздний час что тебя любят и не изменяют тебе, потому что между собой никто Иосиф Леонидовича Прута так не называет, называют так Оня, Онечка, Прут, так ведь товарищи, правда ведь все же так, поддержите тогда меня, И я тебе хочу сказать, что как хорошо, что с нами вместе есть Оня Прут. Как хорошо, что он будет с нами. Спасибо, что ты есть.
Значит, товарищи, хочется отметить 80-летие нашего прекрасного друга, великолепного драматурга, писателя, безусловно, эстрадника, тоже. Объявляем. Чуть-чуть пошли. Мы в центр попали? Да. Значит, я бы хотел, не утомляя всех, познакомить со всем начинающими артистами. Еще никто не подозревает, что они готовятся в артисты эстрады. Позволите им, да? Пожалуйста, сестры Новак. девочки сейчас так удобно микрофон всего лишь пошли немножко значит одна песенка вот Вот собственный аккомпанемент. Начинайте, пожалуйста.
Голос 12.Все птицы, фонариши скрятся и погаси. Та-ба-да, та-ба-да, та-ба-да, та-ба-да, та-ба-да, та-ба-да. Ночью мое сердце крылато, не забудешь меня ты. Время придет вдвоем. Та-ба-да, та-ба-да, та-ба-да.
Третий голос.Для всех это новак.
Голос 11.еще один номер выдержите кончика можно еще один да тут я стол подвину твоим иначе помешает хорошие рабочие сцены значит еще один номер другого жанра не думаю что он вам доставит удовольствие то не совсем еще артисты но уже годные для того чтобы показывать здесь трио акробатическое трио ольга александр и николай янковские спасибо янковские два брата и сестра
Третий голос.чтоб не было разговоров никаких я свечи на минуточку можно следующий номер это не номер это отправление c3 от висит михалыча вам подарок просто наш вам Вам подарок. Вам будет удобнее всего этот подарок принять здесь. Пожалуйста, фонограмма. Итак, давайте фонограмму. Ничего страшного, у вас было пострашнее в жизни. Томчик, фонограмму, пожалуйста. Отправление. Иосиф Леонидович, чтобы дома не было неприятностей. Вытереться надо.
Еще раз вас с вашим славным юбилеем. Сейчас этих девочек завернем. Отнесете домой. Подарите жене. Огромнейшее вам спасибо за ваш высокий талант, за ваше творчество, за очень интересный рассказ, который был сегодня здесь. Еще раз примите наши поздравления от Центрального дома работника искусства. После перерыва фильм по сценарию Йосифа Ленчукова «Богатырь» идет в Мартал.