Первый голос.Ну что, дорогие друзья, вот мы начинаем вечер, который, честно говоря, я просто даже не знаю, как назвать. Он не юбилейный, он не к дате, и язык не поворачивается сказать памяти. Со смерти Булата прошел почти год. Вот уже почти год живем без него. И я, например, обратил внимание на какие-то вещи, которые были для меня неожиданными. Скажем, боль от того, что нет с нами Булата, оказалась не столь острой, как можно было ожидать.
С другой стороны, вероятно, это говорит о том, что Булат остался с нами в большей степени, чем это можно было ожидать. В чем я говорю сейчас не о творчестве, это совершенно особая статья, и там, в принципе, все ясно. А просто Булат как личность, как человек. Вот тоже такое ощущение, что как бы находится в длительной командировке, я не знаю даже, как это назвать. Во всяком случае, о нём почти не вспоминают, как о навсегда ушедшем человеке.
Булата Куджава был человек глубоко неофициальный и неторжественный. Поэтому наша встреча сегодня тоже будет неофициальной и неторжественной. Ну, без каких-то значительных слов, наверное, не обойтись, вот я их сейчас произнесу, чтобы потом к ним не возвращаться. На мой взгляд, вот говорят, что время всё ставит на свои места. Вы знаете, очень часто современники понимают подлинное значение человека ничуть не хуже, чем потомки.
Потомки не умнее предков, они просто другие. Время ничего не ставит на свои места. Через 50 лет после смерти человека могут забыть, а через 250 вспомнить. Каждое поколение достает из сундука истории то, что ему хочется, И считает, что вот на этом и завершится движение культуры, вот как бы мы истинно в последней инстанции. На самом деле это не так. Я думаю, что уже сейчас можно говорить, что Булат бесспорно великий поэт, и дело не в субъективном ощущении, а есть какие-то вещи, которые поддаются, ну что ли, вычислению.
Ну, наверное, человек, имя которого знало как минимум 100 миллионов читателей и слушателей, а я думаю больше, которого пели 10 или 20 или 50 миллионов человек, и происходило это в течение 40 лет, Поэт, я думаю, что невеликий поэт просто не мог бы иметь такой запас прочности. Но это, наверное, не всё, что можно сказать о нём. Я думаю, что нам фантастически повезло, потому что мы жили рядом с гением. Это очень ответственное слово.
Я понимаю, что так его бросать просто нельзя. Я попробую его оправдать. Булат совершенно уникальная личность в истории культуры, может быть, даже не только русской. Понимаете, мне трудно назвать другого, не печатающегося, фактически запрещенного поэта, который так бы был любим народом в количестве десятков миллионов людей. Долгие годы, когда песни Булата были под запретом, их знали, пели, слушали и собирались иногда там на всю ночь специально послушать очень плохие пленки с голосом Булата.
Я не уверен, что до него было что-то подобное в мировой культуре. И надо сказать, что если бы наше тогдашнее правительство было поумнее, Булату дали бы какое-нибудь очень высокое звание, как англичане дали звание своим Битлз, как, ну что ли, работникам британской индустрии. Поскольку они способствовали развитию каких-то сфер промышленности. Я думаю, что массовое распространение магнитофона в России обязано прежде всего Булату.
Понимаете, вот есть замечательные поэты, великие поэты, которые говорят голосом народа. Которые приносят народную речь в литературу. Булат не говорил голосом народа, но народ заговорил голосом Булата. Это уникальная совершенно вещь. Есть поэты, идущие от фольклора. Низкий поклон им. Булат практически не шёл от фольклора. Но его песни, его стихи сами стали фольклором. Они ушли в народ, и вот когда, скажем, на каких-то вечерах самые разные люди, актёры поют Булата по-своему, иногда это у каких-то его близких вызывает резкую неприязнь, вот они поют не так.
как с этим ближайшие два-три века придется мириться. Потому что песни Булата уже ушли в народ, и каждый имеет право их приватизировать и петь так, как ему хочется. И я думаю, что если бы, скажем, Оля Куджава когда-нибудь услышала, как я пою песни Булата, она бы сняла все претензии к Гарику Сукачеву. Это неизбежность. Вы знаете, я очень счастлив видеть полный зал. Это прекрасно, что Булат и после смерти собирает полные залы.
И это ставит под сомнение сам факт смерти. Вы знаете, вот перед нами, перед всеми стоит некая загадка. Очень трудно понять, как возникает гений. Но если это было давно, если это был, скажем, Пушкин, если это был Лермонтов или Толстой, ну там как бы понятно, все уже отлито в бронзе. А сейчас очень трудно понять, вот как мальчик из Арбатского двора, здесь неподалеку расположенного, Как он стал, вероятно, самым любимым при жизни поэтом России.
И я, кстати, вот подумайте, но я не уверен, что в мире был когда-либо поэт так любимый при жизни. Я не хочу сказать, что он самый лучший в мире поэт, но думаю, что так не любили никого и никогда. Я искренне надеюсь, что ни один поэт в будущем не будет при жизни так массово любим и не будет так популярен. Почему я надеюсь? Потому что для этого явления нужен тоталитарный режим, нужна тюрьма, где песня, свободная песня, несмотря на весь этот пресс железобетонной цензуры, вот она как-то олицетворяла с собой волю человеческую.
Не надо делать из Булата диссидента. Он не был диссидентом. Он не призывал свергать власть. Он пел о любви, о дружбе, о человечности. Но я думаю, что если бы удалось посчитать, какова роль Булата в развале тюрьмы, оказалось бы, что она просто огромна. Потому что поколение людей, в том числе и политиков, которые смогли разрушить тюрьму, эти люди выросли на песнях Булата. Они, слушая его, становились внутренне свободны, они понимали свою человеческую ценность.
А вот с этой человеческой ценностью и внутренней свободой просто оказалась несовместима диктатура. И она, в конце концов, отпала, как атовизм, как обезьянье хвост у человека высохло и отпало. Вы знаете, все мы любим Булата, и можно очень долго о нём говорить, но за моей спиной сидят просто замечательные люди, которые знали Булата, очень его любили, и я хочу, чтобы говорить начали они. Они первым... Я предоставлю слово человеку, который знал Булата дольше всех нас.
Это поразительно. Но он его знал с 43-го года, когда, собственно, Булат был начинающим поэтом, и такое было в его жизни. Словом выступает Юлио Эдлис.
Второй голос.К сожалению, я лишён не то чтобы возможности, но права произносить слова «гений», «великий поэт», «классик», по той простой причине, что мне на это не дают право те самые 55 лет дружбы с Булатом. Поэтому нельзя мне говорить выспленно, с эпитетами. Тем более, что я узнал Булата, подружился с ним, и он вошел, что называется, в мою жизнь, и так мне и остался, тогда, когда он не был еще ни велик, ни знаменит, когда он сам еще не был убежден, что он поэт.
А уж о песенках и речи быть не могло. Я говорю «песенки», потому что Булат говорил о своих сочинениях либо стихи, либо песенки. Он никогда не говорил «мои песни». Об этом тоже была бы какая-то выспренность, а Булат был чуждей. Прежде чем вспомнить что-либо такое из молодости, А я подумал, вот сейчас пишут, говорят, что надо поставить памятник, открыть музей. Наверное, это правильно. Я думаю, что и памятник нужен, и музей нужен.
Но при этом я представляю себе очень отчетливо, как бы усмехнулся в своей усы щеточкой сам Булат. Как ему бы это претило. Но это не значит, что не надо ставить ему памятник. Впрочем, памятник он себе уже воздвиг. Тот самый, нерукотворный. И то, что мы пришли сегодня, тому доказательство. А познакомился я с Булатом зимою, то ли в самом конце 43-го, то ли в самом начале 44-го. Он пришел с фронта уже после ранения. А я был где-нибудь в классе в седьмом, от силы в восьмом. Но мы оба уже были графоманами. И занимались этим прелестительным делом в Литобеденении при газете «Молодой Сталинец» в Тбилиси.
Вот оттуда ведется генеалогия Булата, да и моя тоже, вот этакие молодые сталинцы. Он был ужасно худой. Трудно себе представить, чтобы можно было быть более худым, чем он был в последние годы, но тогда он был вдвое более худ. И носил полученные, когда он выписывался из госпиталя, американские ленд-лизовские ботинки размера на три больше его ноги, поэтому носки загибались. Там было много очень хороших людей тогда в Тбилиси, в нашем окружении. Замечательный поэт, умерший, да и прозаик замечательный. Малоизвестный в Москве, поскольку он всю жизнь прожил в Тбилиси, Шура Цебулевский, один из самых близких друзей Булата.
Геймар Гелашвили, Толя Гребнев, нынешний знаменитый киносценарист, Тодик Бархударян, который потом стал подписываться, Фёдор Колунцев, прекрасный прозаик, ну и многие-многие другие. Ну вот, так мы и жили в Тбилиси. Булат на Вере, такой район есть в Тбилиси. Я в Салалаках. Но встречались мы ежедневно либо в Литобеденении, либо дома у нашего общего друга, о котором я ничего не знаю. Я знаю такой поэт, он, правда, что-то потом заболел душевно. Где он сейчас, я не знаю. Роман Чернявский. У Ромы мы собирались там. Под самой горой прилепился такой домик в скале. И читали стихи друг другу.
И как это ни странно, уже тогда, совершенно мальчишка, еще не окончив школу, я от... Да и Булат тоже, он не знал этих стихов. Я впервые тогда от Шуры Цебулевского, от Ромы Чернявского услышал Пастернака, Мандельштама, что было более чем странно. Ибо эти поэты как бы не существовали, их не было на карте, на литературной карте. А вот мы о них узнали. Знаете, Булат человек ироничный был. И, как бы сказать, дистанцированный. И многим, не очень близко его знавшим, он казался чуть надменным, высокомерным.
А на самом деле просто он терпеть не мог всяческого амикошонства. Он как-то охранял, что ли, свою автономность, свое право быть таким, какой он есть, и бывал очень нежен. Правда, большая часть его нежности, хрупкости ушла в песни. Это со многими писателями случается, когда лучшие в них уходят в книги, и в быту, в каждодневной жизни они кажутся не такими, какими они предстают из своих книг. Ну такая уж профессия. Но был он человек добрый, щедрый, широкий, гневливый. Иногда он очень бывал сердит. Очень славно выпивали мы вино, тогда мы о водке еще не догадывались, в Александровском саду за оперой в Тбилиси.
Тот же Шура, Гия, Булат, я и другие сотоварищи. Потом Булат окончил университет тбилисский, хотя он всегда говорил Тифлис, а не Тбилис, чаще всего. Уехал в Калугу, я через сколько-то лет тоже окончил, скажем так, образование, и уехал в Кишинев. и много лет мы не виделись вот как-то я приезжаю в Москве будучи еще кишиневским жителем и Роман мне говорит хочешь послушать песни Булата я развел плечами я никак не мог предположить что он пишет не только стихи но и музыку к ним и Рома нас позвал к себе никого не было был только Булат, я и Рома Булат с гитарой И Рома мне назвал номер дома, подъезд. Очень смешно, на подъезде, это я прекрасно помню, врезалась в память несообразности своей, висела вывеска «Доктор М. Ельянов. Венерические и мочеполовые болезни».
Так вот, в доме, в кабинете этого самого доктора Ильянова, на Арбате, это рядышком с рестораном «Прага», сразу за ним, по правую сторону старого Арбата, там я впервые услышал песни Булата. Булата, а мне было ясно, когда я туда шел, что бы не читал Булат, что бы он не пел, мне все равно бы это понравилось, потому что я очень соскучился по нему и очень его любил, даже на расстоянии, так сказать, во времени, в пространстве.
А потом начались мытарства Булата. Вот тут, напротив, в Доме кино его освистали, когда он впервые осмелился на публике. Артисты освистали, своя же братья. Запрещали. И, главное, не давали лита. Лита — это цензура. И Булат не то чтобы страдал от этого, его песни и так распевались, записывались на магнитофонную пленку, но все-таки надо было как-то, что называется, припарковаться. И тут в театре на Малой Бронной начали репетировать пьесу мою одну, называлась она «Волнолом», почему-то потом режиссер решил, что лучше название «Девятый вал».
Я попросил у Булата две песни для этого спектакля. Булат мне дал две песни. Я полагаю, что в известной степени успех спектакля обязан особенно одной песне Булата. Он дал мне подарок, что ли, «Припортовые царевны» и «Сентиментальный марш». Помните? «Но если вдруг, когда-нибудь» и так далее. И вот когда к концу... Это была песенка, как бы, такая, знаком героя. Очень детский, романтический такой пьески, о которой я не вспоминаю и ни разу ее потом не печатал.
Так вот, когда в конце вот артисты пели, а герой, естественно, погибал в конце, герой, и артисты пели, но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся, и вы знаете, зал, который еще имени Булата, может быть, и не знал, так как узнал впоследствии, зал вставал и пел. Да, строфу за строфой пел каждый вечер. Зал пел в сентиментальный марш Булата. А потом, опять же, уже я переехал в Москву, и Булат уже тоже стал таким заядлым, можно сказать, москвичом.
Мы возобновились в наши отношения, наша дружба, и мы оказались в 1967 году с ним вдвоем в Париже. И тут начались совершенно необычайные приключения. Я их вам расскажу, потому что я знаю, что как бы смешно не выглядели в этих воспоминаниях я и Булат, вы его от этого меньше любить не станете. Тем более, повторяю, я не могу и не смею говорить о нем как о поэте, особенно в присутствии Беллы. А вот живой Булат, мы приехали в Париж, и как всякого, значит, советского туриста, это была писательская делегация, мы уже были члены Союза писателей, и повезли нас в декабре 1967 года в Париж.
Кстати, этот эпизод он написал в своем автобиографическом романе, но несколько обтесал углы. А суть заключается вот в чем. Кроме непременного посещения кладбища Перлашеск, могиле коммунаров, и улицы Марии Росс, где квартира Ленина, тебя обязательно, конечно же, в собор Парижской Богоматери. И вот ранним декабрьским утром, довольно прохладным, хотя это теплее, чем, пожалуй, было вчера в Москве, нас привозят туда, мы высаживаемся из автобуса небольшого. Да, а я в этой делегации был единственный, который в силу биографических странностей говорил по-французски.
И я стал договариваться с шофером автобуса, где и когда у нас будет ждать. И услышав, что я говорю по-французски, как из-под земли вырос паренек, я так думаю, это алжирец, ну, какой-то такого арабского вида парень, укутанный шарфом, и сказал, не хотите ли порнографию? Ну, сперва я решил, что это, естественно, провокация секретных служб. И уже сделал было шаг назад, как возник тоже, как из-под земли, Булат и сказал, что такое? Я говорю, да вот парень порнографию предлагает. И Булат задал естественный, единственный, естественный вопрос. Он сказал, почем? Я говорю, Булат. Ну, он говорит, нет, почем?
И парень говорит, у меня набор, Булат говорит, покажи. И парень достает так из кармашка, черно-белая печать, голая ножка, голая грудка, голая попка, все как надо. Булат говорит, почем? И потом парень говорит, 30 штук набор, 30 франков набор. И тогда Булат с видом человека, который сейчас обведет вокруг пальца всю французскую экономику, сказал, пара 50. Парень, который не надеялся продать обе штуки за 5 франков. И, в общем, это перекочевало из кармана в карман.
Потом мы ходили по собору Парижской Богоматери, разглядывали то, сё, и вернулись в гостиницу. Я пошёл прям обедать, а Булат поднялся к себе. Он говорит, мне надо лекарство принять. Он был болен тогда уже, то есть совсем другим. И, значит, то есть не тем, от чего он умер, у него с желудком всю жизнь было. Ну вот, минут через пять он спускается вниз, совершенно зеленый от гнева, тут сказалась вот эта помесь армяно-грузинской крови, и говорит, ты мне должен 25 франков.
Я говорю, за что? Он говорит, без тебя я бы эту гадость не купил. Я говорю, да ты что, о чем ты? Он говорит, пойдем. Мы поднимаемся к нему в номер, он раскрывает эти, значит, гармошки. Это были фрагменты полотен великих мастеров Возрождения. Вот такая история. вот да я уже переговорил свое время прошу меня извинить вы знаете о том что говорил лёня жуховицкий есть несомненная правда что булат возник скорее из ожидания и любви страны.
Он как бы был ответом на то, на те чаяния, что ли, на те ожидания, которые, может быть, и не осознавались, потому что в этой суровой железобетонной действительности, в этой стране зарешечной вдруг, не оставляйте усилий, маэстро, он и был этим маэстро. Удивительно все это произошло, да, пожалуй, Пожалуй, он очень надолго останется. Я даже думаю, что из всего того поколения, которое вот сейчас называют в кавычках «шестидесятниками», вкладывая в это иронизм, я думаю, что он останется прежде и больше всех остальных, хотя в этом поколении, как к нему иронически не относятся те, кто помоложе, было много очень хороших.
Писателей, главное, много хороших людей. И вот я в прошлом году во Франкфурте у своей дочки, она преподает в Мадбургском университете с мужем, и назначено у меня свидание с Георгием Владимовым, тоже одним из вот этого поколения, прекрасным писателем. Я жду его, жду, звоню ему домой, дома его нет. Наконец он звонит и говорит, ты знаешь, умер Булат. Главное, что я приехал туда из Парижа, и мы с Булатом были одновременно в Париже, только не знали друг от друга, и я вдруг почувствовал почти как бы вину.
Ну, мне вдруг, ну это бред, но мне показалось, что вот если бы я знал, что была в Париже, ничего бы не случилось. Глупости, конечно, но, честное слово, именно это ощущение у меня, вот какое-то странное ощущение вины. Я тут же пошел, купил новый билет, прилетел, и на следующий день вот с Белой, с Аксеновым, с Вознесенским, с Борем СРР мы встречали, гроб Шереметьеве. Булат, я вот по телевизору недавно слышал, кто-то процитировал, но это даже не слова Булата, это какой-то очень древний грек сказал, что слава вещь посмертная.
При жизни бывает известность, популярность. Слава вещь посмертная, и если уж она приходит, то она не нуждается в подтверждениях. В отношении булат это несомненно так хотя повторяю меня очень как-то не по себе когда я совмещаю вот эти слова булате слова ну не выговаривается хотя это так конечно потому что опять же его ухмылку вижу если бы мы кто-то сказал вот булат те пришла слава он бы усмехнулся однако же не оставляйте усилий
Первый голос.Выступает Елена Камбурова.
Третий голос.Ценность гораздо большую И какой-то иной еще смысл В этом новом времени И в особенности его Первая песня К которому у меня всегда было нежное отношение А сейчас как-то особенно Мы хотим вспомнить сегодня Одни из самых первых его песен
Четвёртый голос.Потеша через беду
Пятый голос.Субтитры создавал DimaTorzok Субтитры создавал DimaTorzok Твои пассажиры, матросы твои приходят. Я с ними не раз уходил от беды, я к ним прикасался плечами. Много представьте себе доброты, умолчай, умолчай.
Четвёртый голос.Доброты не торолеют по Москве, Москва, как река, затихает, что скворченком в леске стихает.
Пятый голос.Что скворчонком стучала в виске стиха. Иди, пехоте, что так неразумно бывает она. Всегда мы уходим, когда над землёю бушует весна. И шагом неверным по лестничкам шатким спасения нет. Лишь белые вербы, как белые сёстры, Глядят тебе вслед. Лишь белые вербы, как белые сёстры, Глядят, не верьте погоде, Когда затяжные дожди она льет Не верьте пехоте Когда она бравые песни поет Не верьте, не верьте Когда по садам закричат словьи У жизни со смертью Счеты свои У жизни со смертью Еще не окончены Счеты свои Нас время учило Живи по привальному Тверетворя Речь мужчина Но все же заманчива должность твоя Всегда ты в походе И только дно отрывает от сна Куда ж мы уходим Когда над землей бушует Лопотна, набега, раскинув руки На поэт-реке
Четвёртый голос.И пыли черными, и бездом глупы глаза.
Пятый голос.А что я сказал медсестре Марии, Когда наступил рассвет офицерские дочки, Олег Синкин и Вячеслав Голиков
Третий голос.Спасибо большое Позвольте я, мы еще споем песню Во-первых, потому что хочется чуть-чуть еще восполнить отсутствие Сергея Никитина. Ладно, мы...
Пятый голос.И как несладок мир под луной, Лежит тревога на щеле. Не обещайте, деве юной, Любови вечной на земле.
Четвёртый голос.Не обещайте, деве юной, Течет шампанское рекою,
Шестой голос.И взгляд туманится слегка, И все как будто под рукою, И все как будто на веках.
Пятый голос.Крестный чугунный, Назначен он в грядущем бле, Не обещай детей юной Любови вечной на земле
Четвёртый голос.Не обещай детей юной
Пятый голос.На земле Любови вечной на земле
Четвёртый голос.Так, мой любимый композитор Сака Шварц
Третий голос.Которому вчера был день рождения Который так прекрасно умел соединять свои мелодии со стихами Булата Акуджавы, как никто И вот одна из первых совместных работ Это фильм Жени, Женечка и Катюша С детских лет поверил я, что от всех болезней
Четвёртый голос.Капель датского короля не найти болезней И с тех пор горит во мне огнёк твоего века Капли датского короля
Шестой голос.Кавалеры капли датского короля Или королевы Это крепче, чем вино, слаще карамели И сильнее клеветы, страха и холеры Капли датского короля пейте, кавалеры Рёв в орудии, босс виспульс, звон штыков и сабель Растворяются легко в звоне этих капель Солнце, майор, бат, любовь, вы же нет карьеры Капли датского короля пейте, кавалеры Слава головы кружит, власть сердца щекочет Грош цена там, кто встать над другим захочет Укрепляйте организм, принимайте меры Капли датского короля, пейте, кавалеры Если правду прокричать вам мешает каши Чудных капель перед вами пусть встают прошлого примеры Капли датского короля Пейте, кавалеры, капли датского короля
Третий голос.Пошел, но нигде на свете
Пятый голос.Мне, представьте, не пришло встретить капли эти Если ж вам вдруг повезет
Четвёртый голос.Вы тогда без имени Капли датского
Шестой голос.Кавалеры, пейте, кавалеры, как для датского короля, пейте, кавалеры, как для датского короля, пейте, пейте, кавалеры.
Первый голос.Я вынужден извиниться за то, что немного изменилась афиша. Дело в том, что Алика Городницкого и Юлия Кима просто нет в Москве, а у Сережи Никитина, который еще вчера собирался приехать, случилось что-то с горлом. Но у нас будет достаточно приятных сюрпризов. Сейчас выступает критик, публицист, очень давний друг Булата Станислав Рассадин.
Седьмой голос.Не растекаться мыслью. Я помню, в году 60-м, что ли, страшно подумать, когда, когда Апуджала и я работали в литературной газете, Видите, пришел туда Жора Владимиров и спросил меня, правда ли, что Булат написал такую песню о том, как рота солдат наших, советских солдат, изнасиловала девушку, но тем не менее, вот они идут в бой с чистым сердцем, и война все спишет. Я так на Могове не окаменел, потом сразу понял, что речь идёт о совершенно другой песне, очаровательной, невероятно нежной, в будни нашего отряда, в нашу пехотную семью, девочка по имени Отрада принесла улыбку свою и так далее.
перед девочкой с южного фронта нет у нас ни грамма вины мы идем на запад от рада и греха перед пулей нет ну понятно почему была такая предварительная операция тогда нету в моде не то слово на то хотелось грубой окопной правда нас конец то правда войне они сладких соплей И вот заранее говорил, что Булат должен написать такую песню. Или, предположим, когда появилась песня «Часовые любви», то шла такая расшифровка, что это Булат написал про тогдашнюю экзотику про проституток.
Мне кажется, это всё очень любопытно. С одной стороны, Акуджаву ждали, не зная, чего ждут. Как писал Давид Самойлов, былым защитником державы нам не хватало Акуджавы. Но когда он появился, его сразу полюбили. Принять его было очень трудно, таким, как он появился. Он появился всё равно невероятно неожиданным. Это, как говорится, один лагерь, его друзья, поклонники. А сейчас трудно представить, с какой враждебностью были встречены его первые песни официозам.
Ну, скажем, композитор Сергей Соловьёв-Седой, выступая по телевидению, сказал, что Акуджао, его мелодии белогвардейские. Какой-то сукин сын из журналистов на секунду проявил вдруг неожиданный талант и назвал Хлёстко, хотя и оскорбительно, Булата вертинским для не успевающих студентов. И я помню, что Булат был очень к этому не готов. Я уж не говорю о том страшном вечере, тут недалеко на бывшей улице Воровского был Дом кино, когда Булат в первый раз выступал перед публикой. То есть не с концертом, конечно, а с двумя или тремя номерами. И публика, так называемый творческий интеллигент, его освистала. Так он ушел, не допев. И потом, как говорили, даже плакал.
Я этого не видел, но говорят, было. Там перед этим был фильм с обычным для того времени названием «Осторожно, пошлость». И вот после этого стуала Куджава, и когда он запел, то бывший чапаевский петька, значит, актёр Кмит радостно и крикнул «Вот она, «Осторожно, пошлость»!» А народная артистка Зинаида Кириенская радостно заплодировала, после чего Влад ушёл. Был этим потрясён невероятно. Больше, чем то, что, скажем, могущественный Ильичёв его ругал и говорил, что песня «А мы швейцару творите двери» – это песня золотой молодёжи и так далее, и так далее.
Булата это, конечно, волновало, он ждал серьёзных репрессий, в общем, дождался, но его больше потрясал вот этот, ну, какой-то такой детский вопрос – за что? Ведь в этих песнях ничего такого нет. Непонятно было ему, вот, почему не принимают люди, которые должны принимать эти песни. Я после этого работал в журнале «Юность» и пробил там подборку Макуджавы, что тогда было для него большой радостью и редкостью. Но одно стихотворение, скажем, редактор Борис Пулевой не пропустил, а именно песенка об Арбате. За что, за какую строчку?
Ах, Арбат, мой Арбат, ты моя религия. Нельзя религия. Хотя, я думаю, партийное чутье тут сработало совершенно точно. Даже если бы не было религии в этом стихотворении, все равно это стихотворение нельзя было пропустить. И вот в этом и сказалось то, что собой Булат принёс, неосознанно для нас тогда, неосознанно для него. Вот многие помнят наверняка, я ведь говорю не о каком-то поэте, графомане, певце-официозе, я говорю о замечательном поэте, поэте-страдальце Ярославе Смеликове, о его милейшем стихотворении «Хорошая девочка Лида».
Вот там речь идёт о любви мальчика к девочке. И как он надеется, этот мальчик, доказать эту любовь. Там в пшенице, в кубанских степях, он в небо залезет ночное, всё, пальцы себя возжжёт, но вскоре над какой-то там землёю в созвездие Лиды взойдёт. Если вздуматься, стихотворение, за которое Смелькова можно было посадить, потому что это вот такими трудовыми подвигами доказывали только одни. Народ доказывал любовь к Сталину, а тут какой-то, значит, мальчишка доказывает любовь к девочке.
И тем не менее, это стихотворение нежное, очаровательное и милое жило в границах так называемого большого стиля, вписываясь в рамки советской поэзии. И сам то, что сам Булат написал об улице, у Смелькова там есть строчки, окажется улицей тесной для этой огромной любви. Что улица, воспитывая Булатом, не оказалась тесной ни для чего. Это было совершенно необыкновенно. И гнев официоза, на первый взгляд, такой непонятный, был вполне заслуженно оправдан.
Ну, я сейчас... Вообще впечатление такое возникает уже теперь у людей, которые знали его меньше, что он прожил жизнь счастливчика. Что, конечно, то есть литературную жизнь. Я не говорю о биографии, о расстрельном отце, о посаженной матери и так далее. Но и встретили его очень враждебно. И даже я опускаю все эти там, то, что его исключали из партии, к чему он же был готов и вел себя замечательно, мужественно, и вдруг, вот когда началась так называемая перестройка, и возник так называемый плюрализм, вдруг накатилась страшная волна враждебности Калуджави, и опять это повергало его в недоумение, ну не в ярость, конечно, но он это невероятно переживал.
Если актёр Гостюхин растаптывал его пластинку публично, если какой-то там очередной сукин сын писал о том, что из-за пуджала песочек сыплется, Булатыл был страшно обидным. Кто-то писал ещё что-то более похабное. Это не в этом. Почему это было? Ну, тут причина, конечно, очень самая простая, самая наглядная – это самоутверждение ничтожества. Даже если Гостюхин не ничтожество как актёр, то мерзость свою человеческую он показал этим без всякого сомнения. И эффектно, выгодно бить по человеку с такой репутацией.
Но и вот то, что всё-таки казалось, что он слишком легко пишет и живёт, это действительно вызывало раздражение. Ну хорошо, опять же, я говорю о людях, мне глубоко не симпатичных и неинтересных. Но вот, не при Эдлисе будет сказано, тем более он ушёл, его друг Владимир Максимов, с которым и друг была-то одно время, и даже долгое время, с которым у них были мучительные отношения. Вот тоже, вдруг Максимов за границей распутил слух, что Булат стукач. Почему? Потому что раз его пускают за границу, значит, несомненно, он дальше стукач.
Булат с ним порвал, потом, как ты мне сказал, я помню, ты знаешь, я решил Володю Максимову простить, мне его жалко. Но я был не такой гуманист, я сказал, твое дело, я бы не простил. Я оказался, к сожалению, прав, потому что вот уже посмертно вышла книга публицистики Максимова, статья печаток в «Правде», в газете «Завтра» и так далее. Никого он не поносит с такой ненавистью, с такой злобой, как была. Он пишет такое, что у меня просто уже, так сказать, постфактум сжимались кулаки.
Престарелый гитарист, потом от кифлистских лавочников, вот в таком духе он говорит о том, кого любил, кому, между прочим, многим обязан и так далее. Я сейчас не к тому, чтобы говорить непременно только плохое о Максимове. Это был яростный характер, яростный человек, который не принимал всего, что ему мало-мальски было неприятно, а Булат говорил и думал не то, что хотелось Максимову. Ну, опять же, совершенно несоразмерная ярость. Ну, почему? Ну, Булат, говорит, живёт так, говорит то-то. Он не был диссидентом, он был просто честным, порядочным, независимым человеком. Вот в независимости-то и дело.
Вот еще один наш общий друг, Наум Коржавин, он же в миру Эмка, вспоминал не так давно, мне тоже особенно приятно вспомнить, что ее речь была на моем дне рождения, и стукнул мне это 25 лет, трудно вас поверить, мне во всяком случае. И вот Булат тогда впервые спел песню о московском муравье. И вот Коржавенко тоже его впервые слышал, потом вспоминал много лет спустя, он сказал мне, когда Булат пел это, я думаю, сейчас поёт, и муравей нашёл себе богиню по образу, но сейчас поёт подобью своему, и всё.
А он спел по духу своему. И вот дальше идёт совершенно гениальная формула, в которую стоит вдуматься. Булат проскочил над пропастью, не заметив её. Понимаете, не только проскочил, это многим удаётся, а не заметить, как будто её нет. Вот Акуджава ухитрился, хотя ухитрился дурацкое слово, но пускай остаётся, прожить свою жизнь так и пропеть свою песню так, как будто не было этой пропасти. Этот вольный дух, живший совершенно независимо.
Вообще, вот я всё время говорю «Булат, Булат, Булат», и, наверное, ничего с этим уже не поделаешь. И мне, и всем людям, я знал его 40 лет, вот видите, Эдлис даже 55. Мы так уже обречены, по-видимому, до конца своих дней говорить «Булат, Булат, Булат». Но вообще-то, так же, как, я надеюсь, миновала, а может и не миновала, кто знает, сволочей и дураков много, миновала пора уничижения Булата Акуджавы, то сейчас нам надо избавляться от фамильярности.
Понимаете, уже нет Булата, к несчастью. Можно сказать, Булат Шалович, но Анна Андреевна Ахматова обижалась, когда её назвали Анной Андреевной. В печати она стала поэтой, есть только имя и фамилия. Вот остался был атаку Джавы. Уже началась история литературы и просто история. И уже не важно, знали мы его или не знали, то есть нам это важно, но всё равно. Это уже действительно, трудно говорить навсегда, и земля наша не вечна, и солнце погаснет. Но это очень-очень надолго будет, очень много людям нужно. Спасибо.
Вы знаете, сохранился удивительный документ той поры, когда Булат начинал, ну что ли, выходить на люди.
Первый голос.Тогда очень талантливый молодой еще режиссер Марлен Хуциев снимал какие-то куски к замечательному фильму «Застава Ильича», который потом вышел изуродованный под названием «Мне 20 лет». И вот там есть фантастические документальные кадры, политехнические, и поэты, которые тогда были широко известны, потом стали знаменитые. И каждый раз, когда показываю по телеку, я это вижу, вы знаете, безумно трудно спокойно на это смотреть, потому что какие-то мои друзья, которых, ну, как в памяти держишь, естественно, сегодняшними, вчерашними, кого-то уже нет.
И вдруг видишь, это же были мальчишки и девочка. Ну совсем, были вот, знаете, говорят там возраст, ну сколько им там было, двадцать с чем-нибудь. И вот там же, абсолютно стощий, с длинной шеей такой, Андрей Вознесенский, у которого тогда было что-то вроде постоянного эпитета. Когда впервые его стихи напечатали в литературной газете, там было написано, что приехал, по-моему, из Владимира никому неизвестный Андрей Вознесенский.
Он уже был всем известный, но вот этот эпитет, как добрый молодец или борзый конь, шло вот никому неизвестный Андрей Вознесенский. Сейчас он здесь с нами, я с удовольствием ему представляю слово.
Восьмой голос.Я скажу, вот последний, один из последних разговоров с Булатовым о Куджаве у меня был тогда. Он меня упрекал за то, что я по ящику сказал, что Ростропович гениален. Он гениален. Он говорит, нельзя при жизни говорить с человеком, что он гениален. Я говорю, Булат, извини, но это же я не начальнику говорю, а вот он мастер такой. И вот сейчас Булата нет, и мы можем говорить, что он великий, что он гениальный. И, увы, но какой ценой, какой ценой.
Я прочитаю стихи, которые написаны были в те баснословные юные годы, когда это было в Ленинграде, после политехнического было какое-то сборище поэтов, И вот там я написал Булату эти стихи. К нам забредал Булат, Под небо наших хижин, Костлявый, как бурлак, Он молод был и хищен, И огненный нас с Турцией, Рабея и наглея, Гитара, как натурщица, Лежала на коленях. Она была смирнее, чем в таинстве дикарь, И темный город в ней Шумел и затихал, А то, как в реве цирка, Вся не в своем уме Горящим мотоциклом носилась на стене Мы дети тех гитар Отважных и дрожащих Между подруг дрожащих Неверных, как январь Среди ночных фигур Ты губы сморчишь едко К ним, как бигфордов шнур Крадется секретка Вот такие детские стихи А теперь, увы, я должен прочитать Написано недавно в стихе.
Булат, ты жил, как жить должны артисты, по-христиански, а почил всю жизнь стихами атеиста. Тебе он, Господи, служил.
Первый голос.А сейчас у нас есть возможность послушать самого Булата. Вы знаете, хорошие поэты действительно не переносят высоких слов в свой адрес. Поэтому есть только два случая, два повода, когда можно говорить о человеке то, что ты о нём действительно думаешь. Это день рождения и, к сожалению, смерть. Сейчас ни тот, ни другой случай. Я просто предоставляю слово Белле Ахмадулиной.
Голос 9.здравствуйте и благодарю вас что вы все пришли сюда и ольга владимировна куджава тоже благодарит всех кто пожалуй сюда и думает о булате и любит его я еще не привыкла говорить о булате шалчи Я окружаю в прошедшем времени. И я не плакала, потому что Булат это как-то не позволяет. Вот сегодня, когда Леночка Камбурова пела, чуть-чуть глаза повлажнили. А так Булат не позволяет быть с плаксой. быть и ну вот это первый день рождения было от 9 мая когда я не поздравляю его с днем рождения а поздравляю вас всех нас всем что он родился до этого я всегда поздравляла его когда ему Ему исполнилось 40 лет, значит, 24 плюс 40, 64-й год.
Я поехала в Питер, чтобы поздравить его. Тогда Булат и Ольга были в Питере, и Ольга ждала ребенка. Этот ребенок родился, и сейчас уже большой, он называется Булатович Акуджал. Вот, когда Булату исполнилось 60 лет, вот здесь говорили, что там званий каких-то. Булат ведь всю войну прошел рядовым солдатом. Рядовым солдатом. Он не имел никаких наград даже. И как он выжил, я думаю, ну, конечно, небеса его для нас хранили. Но еще потому, что он попадал в госпиталь.
Иначе было бы выжить невозможно. Ну и вот Влад Шалович, он не любил никаких наград, никаких поощрений, никаких воскопарностей, никаких воспеваний. И вот когда ему должно было исполниться 60 лет, это 1984 год, он пришел ко мне и говорит, Билл, как ты думаешь, они не могут мне насильно орден дать? Я его утешила, говорю, не бойся, нет, наверное, для этого надо заполнять какую-нибудь анкету, какую-нибудь бумагу. Но мне приходилось, я это не писала, но говорить об этом мне приходилось.
И юбиляр опасался напрасно. Ему никто не дал тогда никакого ордена, и никто даже не потревожил его, кроме близких, поздравить. Нет, никто не потревожил. Когда Булату исполнилось 70 лет, это уже был очень торжественный день рождения, Булат, Ольга, маленький Булат, Буля, они сидели в ложе. и даже а я открывал этот вечер только открывала и что-то говорила области и было только так ему даже несли какие-то подарки туда это было в театре в маленьком театре там на на трубной площади и он только так лицо прикрывал ему было неудобно чего так чествует что его так И там еще много было молодежи, которые не попало в этот театр, они стояли на улице.
И я сказала Булату, ну ты хоть потом выйди так, ну хоть ручкой, ну в смысле, что он стеснялся, не любил и не любит славы, излишних восхвалений. И вот вы слышали сейчас стихи, это мне посвящены стихи о человеческом достоинстве. Но навсегда для нас и для всех, кто будет после нас, во всяком случае после меня, Булат Акуджава и будет пример совершенного человеческого достоинства, совершенно опрятного, благородного поведения.
И вот посвящал мне и другие стихи, я люблю, что это так, Надежды маленький оркестрик, это мне посвящается. Под управлением любви, да, но все-таки, кроме того, что я горжусь этим посвящением, да и еще другие тоже, я горжусь всеми посвящениями Буата мне, но я всегда понимаю, что эти посвящения, в них заложен какой-то смысл. Вот маленький оркестрик под управлением любви, да, всегда какой-то заложен ещё смысл для всех нас, поучительный, целебный, правильный.
Ещё хочу сказать, что Булат очень любил смеяться, сейчас я не скажу любит смеяться, но он не любит, чтобы было заунывно. он всегда любил смеяться но смеялся над собой всегда он никогда не смеялся над кем-нибудь другим он если рассказывал что что-нибудь смешно это обязательно про себя то есть обязательно он оказывался в дураках вот такой маленький пример такого благородства и такого величия рассказывает И заливается смехом, что он пришел выступать, и иногда он так начинал свои выступления.
Я не музыкант, я не гитарист, я нот не знаю, петь я не умею, стихи я сейчас не пишу, пробовала писать прозу, сейчас не выходит. Это, разумеется, слова Булата. И вдруг какой-то изумительный малый из заднего ряда спрашивает, ну и зачем ты сюда пришел? И вот так всегда. Да, то есть вот это, его любовь к другим и его щедрость, вот никогда никто не знает, скольким людям он помог, потому что никогда он не говорил об этом. И никто, и скольким пытался, и скольким помог просто. А мне вот, это в его стихотворении тоже мне написано, начинается так, вот деньги тебе, Белла, купи автомобиль.
кончается так что я дал бы тебе крылья но нет их у меня у блата были крылья и он поделился этими крыльями со всеми нами и может быть мы окрылены вдохновлены всегда всегда всегда Всегда его образом. Вот Юлик Юлий Эдлис говорил про хрупкость Булата. Когда Булат в последний раз поздравлял меня с днём рождения, это было в прошлом году, и мы обнялись так, и вдруг я почувствовала, какая же это хрупкость. Это всё равно, что обнять стройку дыма, да, вот так вот.
Тогда Булат подарил мне крестик, который я никогда не снимаю. Но вспоминаю как бы смешной случай. Я не хочу вас печалить, и Булат не хотел бы, чтобы вы были печальны, чтобы вы... Понятно, что он нас не покинул в каком-то смысле. Но так, если я буду говорить, что вот он сейчас выйдет на сцену, это было бы не так. Ну вот я люблю рассказывать смешное. Однажды вот на этой сцене стою, вот здесь, прямо на этом месте, в этом доме, мы выступали с Наней Бригвадзе.
и вы знаете певица грузинской певицы на не приглашай а я как бы придумала и называлась на и о грузии то есть я читала посвящение грузинским поэтом переводы и она не пела русские романсы как раз русский роман ну я думал что это будет один раз оказалось что билетов не хватило для публики назначили второй вечер облад открывал открывал это и он только выходил и строго говорю что вот сейчас и ну я немножко за скучно все время читать одно и то же и я стала делать посвящение и на не бигвазы и оказалось этих вечера 3 в итоге их 3 каждый день влад открывал этот вечер но я начинала немножко менять то что я за ночь напишу что-нибудь вот и после и прочту мне так веселей было ну и благосклонной публике было легче слушать а то что же одно и то же бубни для меня и вот и когда вот первые вещи уже прошел и все были люди так были добры так благосклонны на ней прекрасно первую первую вот как я сказал русский романс я читала посвящение грузинским поэтом всем поэтом вот а вдруг вот мне подарил ключик маленький ключик это во время второго выступления он подает ключ к на третий раз опять было то было
как он опять должен был открывать этот вечер и он открывал опять на не пела за Опять я читала, но уже я придумывала всё время что-нибудь новенькое. И вот, надеюсь, что я вспомню сейчас это стихотворение, оно очень короткое. Это называется «Песенка для булок». Вот и ключ, почему ключ, да? Вот с этого места я читала. Мой этот год вдоль бездны путь, И если я не умерла, То потому, что кто-нибудь Всегда молился за меня Мне страшно быть немолодой И знать, что старой не бывать Зато мой ключик золотой А подарил его Булат Да-да, вчера сюда вошед Булат мне ключик подарил Мне этот ключик для волшебств А я их подарю другим, и все теперь пойдет на лад, я буду жить для слез, для рифм.
Не зря вчера, не зря была, не зря мне ключик подарил. И для меня еще одно очень важно. Я сама даже как бы не заметила, как много в моих посвящениях Булату вдруг действует и появляется Пушкин. Иногда неназванный по имени. Да, очень часто неназванный по имени. Есть такое стихотворение «Письмо Булату из Калифорнии», а все равно там как-то Пушкин кончается за сим «Прощай, Булат мой свет», появляется Пушкин. А вот это засекварение, оно, это просто надпись на книге, надпись на книге.
Вот здесь говорили про суровость Булата или про строгость Булата. Просто его великодушие было меньше, может быть, известным, прославленным, чем его скромность, чем просто всегда жертвующая, дарующая ладонь. А это просто надпись на книге. Я ему позвонила, хотела сказать, что, Влад, я хочу тебе книжку подарить. А он мне говорит, ты мне сейчас не мешай, я варю суп. Я тебе перезвоню. Он действительно варил суп, и сварил, наверное, и когда сварил, то он мне позвонил. Но уже за это время я написала надпись на книжке, это и осталось как надпись на книжке.
Влад суров, на ласку скуп, не смело я звоню Булату. Звоню, Булат, варю я суп, варить, дарить коня улам. Но по Тверскому, по бульвару, когда я крадучись иду, Лицо у многих глаз краду, лицо посвящено булату. И знай, выше есть любовь, любви читатель уже снес. Но только пусть твоя ладонь, твоя, а не моя ладонь, лба охладевшего коснется. Вот не по-моему вышло. Но я где-то сказала, я сказала, и вот там, где теперь Буат, то есть он везде, но там, где он похоронен, там есть такая аллея.
Ольга Владимировна Ольга удивилась что там так написано аллея поэтов то есть она или пригласительная или да так то есть пригласительная то есть еще кто будет но вот я первый претендую там далек то есть мы не разменемся и там а дальше я не знаю Вот. А еще я хотела прочесть опять, где появляется Пушкин. Называется шуточное послание другу. Покуда жилкой голубою Безумья орошен висок. Блат, возьми меня с собою, Люблю твой легонький возок.
Имщик, я что ли завсегдатый? Саней, скорей, пора домой в былое. О, Блат, солдатик родимый, Мощь, не убитый, мощь, а остальное обойдется. Приложится, как ты сказал, вот зал, и вальс из окон льется, вот бал, а нас никто не звал. А все ж пойдем, там у колонны так смугу и нежен всей любви не перенесть. то он, да он ли, не надо знать и не гляди, как снег летит, как снегу много, как мною ты любим, мой брат, какая долгая дорога из Петербурга в Ленинград. Благодарю вас.
Первый голос.Стихи, посвящённые Булату Акуджаве, хочет прочесть поэт Пётр Градов.
Голос 10.У Булата Акуджавы очень много друзей. Вот некоторые из них сидят на сцене, некоторые в зале. А я представитель тех миллионов людей, людей, которые не были друзьями с Булатом, но любили и любят его поэзию. Я как-то с ним выступал однажды на вечере поэзии, но так и не познакомился. Вообще я трудно схожусь с людьми. Вот тут Лёня Жуховицкий, Юлик Эдлис. Мы стали друзьями, потому что подружились на теннисном корте. Вот здесь находится поэт, женщина, одна из лучших не только нашего времени, но вообще всех времен.
Я боготворю ее, но не знаком, потому что она не играет в теннис. Белла, это я про вас Еще заиграет Я прочту стихотворение, которое я написал о Булате Акуджаве У большого поэта, большая и слава Есть такая планета, Булат Акуджава Сколько доброго света дарят песни Булата Это песни поэта, это песни солдата. Жизнь нетрудную повесть он по совести пишет. Стала знаменем совесть. Есть ли что-нибудь выше? Суетиться, похоже, никогда он не будет.
Ведь планета не может суетиться, как люди. Неподкупность Булата всем известна по свету. Сколько бы ни было злата, разве купишь планету? И на мелкую драку, не расходуя нервы, он заходит с орбиты. Спасибо. Однажды на вечере Булата Акуджавы, который происходил в этом зале, я на многих его вечерах был как зритель, слушатель, произошел такой случай, дважды он повторялся. И я написал четыре строчки. Называется это на вечере Булата Акуджавы. Об этом, именно об этом, друзья мои, кто не мечтал, строку, забытую поэтом, ему подсказывает зал.
Первый голос.Вы знаете, у Булата было какое-то количество прямых учеников, и было огромное количество людей, которые учились у него, не называя себя его учениками. И практически его песнями, его творчеством была рождена целая своеобразная литература. Поэзия как бы вернулась к гомеровским временам, когда поэты пели свои стихи. Вот сейчас я рад, что на сцену выйдет один из таких поющих поэтов, внутренне очень близкий, Булатов Куржави поэт, Олег Митяев.
Голос 11.Добрый вечер. Это очень странно, что мне тоже есть что вспомнить. И всем нам свойственно как-то украшать себя какими-то знакомствами, а раньше еще, наверное, какими-то поездками. Я всегда этого стеснялся и боялся, что очень многие люди подумают, что вот когда ты об этом рассказываешь, они думают, ну вот он себе очков прибавляет. Но чувство искренней гордости за то, что у нас были какие-то и встречи, и письма, оно гораздо выше вот этого ощущения.
И поэтому я, наверное, буду очень много вспоминать и рассказывать своим детям, как я получал письма от Булатшалыча и как мы с ним встречались. но не сегодня потому что здесь столько много людей которые могут так много рассказать я спою песню которая нравилась очень было шел еще ну наверно не очень и не потому что там упоминается его фамилия мой отец алкоголиком не был хоть и выпить не грешно хорошо было с С водкой и с хлебом не всегда было так хорошо.
Тридцать лет профсоюзных событий, Ни прогулов, ни громких побед, Восемь грамот, привод в вытрезвитель, И награда за выслугу лет. Люди будущего на фронтонах тэка, Да задумчивый стих о Куджаве, И как цены волнения снижались тогда За прекрасное завтра державы Очень рано отца хоронили, очень много Казалось ему, мы неправды тогда говорили Да все думал видней наверху Верил Сталину, верил Хрущеву Верил, верил, работал и пил И быть может, пожил он еще бы, если б он алкоголиком был.
А с фронтона ДК, как и прежде, глядят те слепые, красивые лица. И все так же, как прежде, лет тридцать назад, радость в гипсовых белых глазницах. Не сорваться бы, не закружиться, до Москвы своей не пропить. До молитвы читать научиться, Чтоб отца и детей не забыть. Жизнь и боль, вот и все, что имею, Да от мыслей неверных лечусь. А вот правды сказать не умею, Но даст Бог, я еще научусь. А вот правды сказать не умею, Но даст Бог, я еще научусь.
Константин Тарасов. Ну и вы знаете, у Булат Шалыча, как вы знаете, очень много песен о маме. И когда я по молодости слушал эти песни, я думал, что это какая-то сентиментальность такая несвойственная. Мне это было непонятно. И это было естественно, потому что до определенного возраста нам кажется, что мама, она была, есть, и все, что она делает, как бы это так и положено. И только с возрастом, когда появляются свои дети, мы начинаем понимать, насколько, что мы никогда не сможем возвратить этот долг за то, что она для нас сделала.
И я очень рад, что у меня написалась вот такая песня, которая называется «Мама». Почти у каждого из нас бывает драма Она, казалось бы, решается легко Одна в осеннем городе скучает мама И этот город расположен далеко И мы сначала ничего не замечаем И дни разлуки складываются в года Мы обещаем написать и забываем, И наши мамы нас прощают, как всегда. А когда-то мальчик был обеспокоен, Если только мама покидала дом. И, уткнувшись взглядом в пальмы на обоях, Ел гармошку хлеба с сахарным песком И ждал, когда в подъезде ржавая пружина Скрипнет, возвращая ласку и покой
Голос 12.А у нее работа, а потом дружина
Голос 11.И под вечер с полной сумкою домой Как две заботливые птицы Эти руки нас успевали защитить и пожалеть А мы смотрели с братом только на зарубки На косике дверном, мечтая повзрослеть И дождик летний капал, и земля парила И как в войну мы продолжали в жизни играть И все, что раньше мама нам не говорила Мы начинаем только-только понимать Почему так много было кукурузы? Почему в апреле запахи острей? Почему зимою хочется арбуза? А вообще-то было все как у людей.
И тот пьянящий запах новеньких сандалий, И в кульке зарубы десять карамель, И в шариковой ручке радостный Гагарин Так ничто не может радовать теперь Но раз в году хотя бы кажется так просто Вернуться к тихой радости родимых глаз Но мы спешим к вершинам творческого роста И мамы понимают, не тревожат нас И ждут и врут опять немножечко соседям Похлебывая тот же ягодный кисель Что может быть на Новый год домой приедем А нас несет опять за три девицы мель Но как с пластинки пыльной пляжный визг нам слышен Память наша пленкой рвется, как в кино
Голос 12.И как же мы бессильны пирожками с вишней
Голос 11.Возвратить ту радость детства своего Ну как же мы бессильны Пирожками свишки Возвратить ту радость детства своего
Первый голос.Вы знаете, тут довольно много записок От очень хороших людей Которые хотели бы почитать стихи, посвященные Булату К сожалению, я не имею права распоряжаться программой вечера Я просто всех за это благодарю. Хочу только прочесть несколько слов из одной записки. Здесь Стасик Рассадин говорил о вечере Булата вот в доме напротив, в театре киноактера. И вот здесь прозаик Елена Катасонова написала «После того вечера у актеров мы, молодые тогда редакторы издательства художественной литературы, пригласили его к нам. Был полный зал, была овация, и старики пришли тоже. Кроме естественного восторга, мы так извинились за часть интеллигенции, за актеров».
Ну и дальше идёт несправедливая, но эмоциональная приписка. Актёры, кстати, часто не очень умные люди. Вы знаете, первый вечер Булата он мне рассказывал, он был не там, он был в Ахтанговском театре, где его, значит, пригласили выступить, и на дверях там, вот, со служебного входа был такой приколот тетрадный листок, где было написано, что придёт выступить, значит, вечером будет выступление гитариста Булата Акуджавы. Актёры не пришли, ледчасть не пришла, пришли всякие хорошие люди, там, уборщицы пришли, рабочие сцены.
Ну, думали, сейчас что-то сбацают под гитару, можно будет там потанцевать и так далее. И действительно, там Булат совершенно провалился. И после этого он выступал еще до художественной литературы в издательстве «Советский писатель». Это было на каком-то вечере там новогоднем или какой-то другой, я не помню, какой был повод. Это было 40 лет назад. Я запомнил, как после этого вечера мы подошли к нему с его товарищем по магистрали, Саше Ароновым. И Саша, который, оказывается, знал об этом провале в Ахтанговском театре, сказал ему, Булат, у тебя прекрасные песни, но их поймут 200 человек в Москве.
А я ему сказал, через три года вас будет петь вся страна. Я перестраховался. Вся страна его пела через полтора года. Ну, к слову, знаете, об актерах. Есть актеры умные, хорошие, любимые. Когда они куда-то исчезают, их нам здорово не хватает. Когда они появляются, это прекрасно. Вот прекрасно, что сейчас на нашем вечере появился Валя Никулин.
Голос 13.Я не смогу никогда себя простить от того, что разрыв между 9 мая и 12 июня составляет всего месяц. Меня здесь не было. Я не мог, я не мог вырваться. Я до сих пор даже не понимаю, как это я не мог вырваться. Собственно, что вырваться? Вырваться можно было в 56-57 году вперед, чуть-чуть, на половину груди. Вот тогда и вырвались. Но я его замолчал, я его все время просил мне объяснить, что такое, начиная от Мориса Шевалье и дальше, и дальше, и дальше, и дальше, и совсем уже сюда.
Что это такое? Есть какая-то адекватность Есть какая-то Да что ты себя мучаешь? Ну шансон уже сто лет Это почти как в Англии Когда стригут травку Понимаете, газончик Да, он 300 лет Поэтому он так растет А у нас, да, хотим Быстренько это все сделать Не получается Не мучай, не мучай себя Это всё равно невозможно, потому что спиритчелс – это одно, шансон – это другое, там, кантри – это как бы, да не мучь ты себя, это нормальный городской романс.
Нормальный городской романс. Вот эта некая адекватность была всегда в России, да, она была, да. Только он назывался старинный городской, а теперь современный городской. Вот и всё, и не мучай себя. Посвящается поэту-пародисту Александру Иванову пародия несуществующей стихи. Раньше вы или я, или мы вместе Мы убили комара Не в бою, не на охоте Потрясающие вы люди все-таки Но ничего, еще раз Осторожно, пошлость Мы убили комара Не в бою, не на охоте А в домашней обстановке, в будний вечер видит бог мы не крадучись его а когда он был в полете мы его предупреждали он он советом пренебрег незадолго перед тем дождь палил осенней мелкой за окном сосед бронился чуть свет мигал Добежал трамвай в саду Кроку звякали тарелки Диктор телевизионный Катастрофы упугал Расхотелось говорить Что-то вспомнилось дурное Так эта нелепость Горечий давнишний след Незадолго перед тем Меж окошкой и стеною Вдруг возник как дуновение Кабариный силуэт Мы убили комара Кто-то крикнул, нет покоя. Это мерзость здесь гнездится и влетает со двора. Здесь гнездо или Москва. Несметную толпу инвалиды сняли. В общем, мы убили комара. Мы убили комара.
Он погиб в неравной схватке, корень наших злоключений, наш нарушивший покой. На ладони у меня он лежал, комдеревецкой, по одежке городской. Мы убили колкой мелкой. Долгий дождичек осенний затянуться обещал. Требезжал трамвай в шкафу глухо. Звякали тарелки диктор телевизионный. Посвящается Зое Рахмальниковой. Синяя крона, малиновый ствол, звяканье шишек зеленых. Где-то по комнатам ветер прошел. Там поздравляют... А кто держит паузу, вы не помните, нет?
Нет? Спасибо вам большое. А вы когда-нибудь слышали этот текст, как говорил Булат? Текст слов там был? Вы когда-нибудь слышали этот текст слов?
Голос 12.Вот за это я и бился с ним 35 лет, что был текст слов.
Голос 13.Синяя крона, малиновый ствол, звяканье шишек зеленых, Где-то по комнатам ветер прошел, поздравляли влюбленных, где-то он старые струны задел, тянется их перекличка. Вот и январь. Накатил, налетел. Мы в пух и прах наряжали тебя. Мы тебе верно служили. Громко, в картонные трубы трубят. Словно на подвиг спешили. Даже поверилось где-то на миг знать простодушье сердечным женщины той, очарованный лик с лиц твоим празднеством вечным.
Вмиг расставания, в час платежа В день увядания метели
Третий голос.Чем это стало-то нехороша?
Голос 13.Что они все одурели? Заченные, как соловьи Гордые, как гренадеры Что же надежные руки свои Прячут твои, кавалер? Нет бы собраться им, время унять, нет бы им всем расстараться, но начинают колеса стучать. Как тяжело расставаться, но начинается вновь суета, время по-своему судит, и как Христа тебя крещает. Да не в суете, это вторая редакция в суете. А я вам читаю первую. И ко Христа тебя сняли с креста, И воскресенья не будет. Ель моя, ель, уходящий олень, Зря ты, наверное, старалась.
Женщины, твой осторожная тень В хвои твоей Затерялась Ель моя Ель Словно спас На крови Твой силуэт Отдаленный Пожалуйста, фонограммку дайте
Голос 12.Так, чтобы кончилось Не за упокоя, а все-таки за здравие
Голос 13.Ну, пожалуйста
Голос 12.Не может быть Виноградную косточку В теплую землю Заровую Супы целую Спелой грозди сорву Созову на любовь Своё сердце на строгу А иначе зачем Моё угощение Говорите мне прямо в лицо Кем пред вами славу Царь небесный граждан своем Будет петь на меня моя даль И черно-белым своем Я склоню перед нею И когда заклупится закат По углам залетая Пусть опять и опять Проплывут предо мной наяву
Голос 13.Он единственный, кто меня оправдал за все мое отсутствие Так вдруг не писалось ему, не пелось А потом вдруг целым полосой разразился Я счастлив, я горд этим, я не скрываю Из два твоих соколов шел, родился друг. Спасибо ему, что он это никак не назвал, не по первой строке, не названием, а просто романс. Романс, романс, точно романс. В Иерусалиме первый снег. Побелели улочки крутые. Зонтики распахнуты у всех. Красный, светло-голубый.
Наша жизнь разбита пополам. Да напрасно счет вести обидам. Всем сполна воздастся по делам. Грустным и счастливым и забытым И когда ударит главный час И начнется наших душ поверг Лишь бы только ни в одном из нас Не сыплет первый снег В Русалиме небо близко Спасибо, Валя Спасибо, я просто очень давно не садился к инструменту Ну, конечно, я так и понимаю Ну, конечно же Спасибо вам большое, спасибо Спасибо Я этого не делал
Первый голос.На фоне Пушкина
Голос 13.Ну, да нет, ну, дорогие мои Я не смогу этого сделать никогда Давайте Это же все во мне Просто я не прикасаюсь веками К этому инструменту Ну, давайте тогда Вот что, давайте О Володе Высоцком Я песню придумать решил Вот еще одному Не вернуться домой Из похода Говорят, что грешил Что не к сроку свечу Затушил Как умел, так и жил А безгрешных не знает природа.
Голос 12.Ненадолго разлука, всего лишь на миг, а потом Отправляться и нам по следам, по его горячим. Пусть кружит над Москвою охрипший его бретон. Ну а мы вместе с ним посмеемся и вместе поплачем О Володе Высоцком я песню придумать хотел
Голос 13.Но дрожала рука, и мотив со стихом не сходился
Голос 12.Белый аист московский На белое небо взлетел
Голос 13.Черный аист московский На черную землю спустился
Голос 12.Белый аист московский
Голос 13.Белую... Ой, как вы меня заставляете волноваться Черный, конечно, да Белый аист московский на белое небо взлетел, черный аист московский на черную землю.
Первый голос.Вы знаете, Валентин Никулин обещал, что у нас будет возможность видеть его регулярно. Знаете, у меня есть еще два поручения. Первое. Позвонила Ольга Владимировна и просила поблагодарить всех, кто пришел сегодня на вечер в памяти Булата. И Белочка просила напомнить об одной вещи. Тут есть молодые люди, которые могут этого не знать. Дело в том, что когда Булат писал о маме, например, в этом была не сентиментальность. Дело в том, ну, большинство, все практически это знают, что отец Булата был расстрелян, а мама прошла весь этот путь сталинских лагерей.
И когда Булат писал «Настоящих людей очень мало», «На планету совсем ерунда», «На Россию одна моя мама, только что она может одна», это была совсем не сентиментальность. Вообще надо сказать, что всего, что было в жизни, Булат хлебнул полной мерой. Я вот сейчас подумал с какой-то злой радостью, когда был жив этот усатый палач, который уничтожал все талантливое в России, что мог. Ему и в голову не могло бы, наверное, прийти, что его переживет простой мальчик с Арбатского двора. И вот сейчас мы Сталина редко вспоминаем.
Вы знаете, а я думаю, что Бог даст когда-нибудь еще, Сталин останется, останется в примечаниях к собранию сочинения Булата. Вы знаете, когда-то я высказал такую безумную идею, которую никто никогда не примет. Я предложил, чтобы по достижении определенного возраста всем писателям насильно издавали полное собрание сочинений. Потому что когда двадцатилетний мальчик пишет одно лукавое стихотворение, чтобы за ним напечатать пять настоящих, он думает, а черт с ним, забудется, не вспомнится, то, что захочу, издам, то, что захочу, не издам.
Так вот, вы знаете, Булат, да ничто мог бы, будет издано полное собрание сочинений Булата. Вот странно, человек меньше всего походил на бойца, понимаете, а ведь у него нет ни единой строчки, которую следовало бы спрятать от потомков. Не единый, понимаете, вот всё, что им написано, это всё, но он сам об этом сказал, лучше не скажешь. Каждый пишет, как он слышит, каждый слышит, как он дышит, как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить.
Так природа захотела. Почему не наше дело? Для чего не нам судить? Я человек нерелигиозный, но иногда кажется, что его пером кто-то водил. Вы знаете, конечно, он жил нормальной человеческой жизнью, но действительно, я благодарен Стасику Рассадину за то, что он это сказал. Да, мы очень его любили, мы с ним дружили, все здесь присутствующие были на «ты», обнимались при встречах, нас связывали всякие бытовые дела. Но все-таки надо понимать, что это не один из поколения. Хотелось бы, наверное, так думать. Нет, все-таки он не такой, как мы, понимаете.
Это вот бывает так, неизвестно почему, так природа захотела, и для чего не нам судить, но был Булату дан вот такой дар. Ну, это уже, как говорится, все достаточно личное. А сейчас наш вечер будет закончен опять самим Булатом.