Первый голос.И не знаю, с чего даже начать. Я думаю, я в общем наши общие чувства выражу, если скажу, что мы очень рады видеть сегодня, вот в эти дни, предшествующие 60-летию Октябрьской революции, Видеть наших друзей Замечательных писателей, поэтов Видеть у нас здесь В нашем центральном доме работников искусств Я не помню, что мы так собирались Чтобы на одном вечере был Арагон
Второй голос.АПЛОДИСМЕНТЫ и премий Шон Морбрайк, видный деятель борьбы за мир,
Третий голос.представитель Ирландии.
Первый голос.Ну, поехали. И сегодня в Москве здесь наш прекрасный поэт Кайсын Кулиев, азербайджанский прозаик Мирзай Брагимов. Ну, тут Борис Полевой, который пытается звонить, но...
Второй голос.Лев Кербель, Леон Жавченко, Михаил Матусовский
Первый голос.Вот я думаю, что для начала я достаточно сказал Я думаю, что на этом вечере мы так вот попробуем при нашем разноязыщении, в этом отчасти задача моя как председателя, не знаю, как я с этим справлюсь, Чтобы как-то мы так поговорили Поговорили языком поэзии, языком прозы по душам
Второй голос.Если мой друг Луи Арагон не возражает
Первый голос.Я бы ему предоставил первое слово Если ты возражаешь, я предоставлю слово кому-то другому Не возражает, да? Что я делаю?
Второй голос.Что? Я говорю, что...
Третий голос.Я начну, начну читать свою маленькую песню. Извини, если я не говорю по-русски. По-русски я говорил срдва года. Но когда жена умерла, я перестал говорить по-русски. Это уже семь лет. Нет. Я буду читать поэму в французском, в книге, которая называется «Поэты». Но я буду читать по моему способу. Если вы не видите никаких неприятностей, я буду пытаться поиграть.
Первый голос.В этой книге написано под заголовками, что петь, что читать. Это стихотворение поется.
Четвёртый голос.И это будет в Париже.
Третий голос.Субтитры создавал DimaTorzok Продолжение следует... Qui criait le plaisir, mesdames Quand les pianos faisaient des gammes Dans les salons à panoplie Où sont les grandes tapissières Les mirlitons dans la poussière Où sont les noces en chanson Субтитры создавал DimaTorzok Субтитры сделал DimaTorzok Продолжение следует... Субтитры сделал DimaTorzok Мы не выбираем его грязь, Вверху, что нужно искать, Что в прошлый раз, без тебя, consuma.
Это здесь, где твой тело включается, Мы не выбираем его грязь. О, темнота, это лонган черный, Но стены на твою память, Субтитры сделал DimaTorzok Ты marches dans un jour barbare, le temps présent brûle au snackbar, ce nombre pour pressurer les toits. Гранд-бульвары КОНЕЦ Субтитры сделал DimaTorzok Субтитры сделал DimaTorzok ПОЮТ НА ИНОСТРАННОМ ЯЗЫКЕ Я не приехал в Москву, чтобы вам читать стихи. Я приехал, чтобы брать у вас один человек, самый большой поэт нашего мира.
По-моему, Янус Хитсов.
Пятый голос.Я прошу вас, очень прошу не воспринимать все всерьез то, что говорит сегодня мой очень большой друг, мой самый искренний друг, Арагон, потому что таким большим сердцем, такой большой душой обладают только самые большие, самые великие поэты.
Третий голос.Янис Ритас — это большой кусок моей жизни. Я не знаю, сколько лет я боюсь его.
Четвёртый голос.Янис Ритас — это большой кусок моей жизни. Я не помню, сколько уже лет я боюсь за его жизнь. Меня слышно?
Второй голос.Слышно, да.
Третий голос.В его стране правительство часто менялось. Это то, к чему вы не привыкли.
Четвёртый голос.Но порой эти перемены были счастливыми для Рисоса, потому что тогда его выпускали из тюрем с островов, где он находился на тазах. Но часто люди, которые возвращались на свободу, по непонятным причинам снова были спрятаны в пустыне. В тюрьмы, их бросали в тюрьмы на острова, где условия были такие, что мы все боялись за здоровье Ритсоса. Я познакомился с произведениями Рисоса впервые на французском языке в весьма несовершенных переводах, сделанных людьми, может быть, очень милыми, но плохо знавшими язык.
И тем не менее я сразу понял величие этого поэта.
Третий голос.И я никогда не забуду, например, когда непосредственная переводка мне пришла впервые от очень хорошей желанной женщины, и который привлекал кусок, который в себе был так же большим, как музыкант, который его привлекал, потому что это было название «Соната в луне». Я не знаю, какой из двух больше, Ритсоса или Бетона.
Четвёртый голос.— Впервые одна женщина принесла мне перевод произведения Ритаса, весьма несовершенный перевод, который назывался «Лунная соната». Но это было так прекрасно, что я не могу до сих пор сказать, что более великое произведение ли Ритаса «Лунная соната» или Бетховен, кому «Лунная соната» принадлежит.
Третий голос.Но вы знаете, все разные странные вещи происходили. Например, есть государство, которое отправило, я не знаю, в какую-то из островов. Он ходил из острова в остров. Так, что я не знаю, у меня нет памяти о путешествии. Но не было очень долго, пока он был там. А затем, в Восточном Союзе и в нашей стране в Франции, была сделана большая кампания. Этот губернатор сказал себе, что лучше его освободить. И он вернулся в Аттен. Но, что было экстраординарным, с этим губернаторским губернаторским, который его отправил туда, он вдруг получил Гран-при национального поэзического геройского творчества.
Четвёртый голос.Он был посадлен на один из островов. Он прожил на стольких островах, в стольких тюрьмах, что Арагон не может даже их перечислить. Поэтому он не может сказать, на каком это было острове. Но вот однажды греческое правительство в результате кампании, которая была развернута на Западе, в частности во Франции, выпустило Ритаса. И то самое правительство, которое послало его на этот остров в тюрьму, вдруг присудило Ритасу национальную премию за поэзию, как лучшему поэту Греции.
Третий голос.Вы знаете, эти вариации длились очень долго, как и вариации греческих правительств. И в последние времена, в конце концов, они, похоже, были освобождены.
Четвёртый голос.Отношение к Ритасу менялось так же, как менялись правительства в Греции. Но вот наконец он полностью на свободе, и поскольку он сейчас находится среди нас, то мы действительно можем поверить тому, что он на свободе.
Третий голос.И теперь, и теперь, мы можем сказать в высшем языке, что раньше мы prefered not to specify, это не просто большой поэт, но это большой коммунистский поэт, это не бывает каждый день.
Четвёртый голос.И вот теперь можно сказать то, что до сих пор невозможно было сказать, что невозможно было уточнить, сказать то, что Ритас не только великий поэт, но что это великий поэт-коммунист.
Третий голос.Я был в состоянии в эти дни, когда я остановился в Аттене, чтобы сказать ему привет и ждать его спокойно здесь, чтобы увидеть, как люди из всей части страны, где остались остальные греки, во время немецкой оккупации и даже в дальнейшем. И это невероятный страна. Он не находится ни в коем месте в мире. Я видел такой момент, что вспоминаю. Видите, у нас есть много мест, которые являются святыми местами resistency. Но в конце концов, мы их увидим раз в год.
В тот же день, просто потому, что мы прошли, это народ, мы его видели перед нами, как он страдал. Я не хочу описать это, потому что это невозможно. Но я был во многих странах, где были большие катастрофы. Но ни в коем случае я не видел людей, которые после этих болезней были так близки к нам. Это большинство греков.
Четвёртый голос.По пути из Франции Арагон заехал в Афины, чтобы приветствовать Ритуса, и затем приехать к нам сюда в Москву и ждать его здесь. И вот вместе с Ритусом он немного поездил по стране и имел возможность убедиться, что сопротивление, которое присуще греческому народу было еще во времена немецкой оккупации, и затем потом, что вот эти черты сопротивления, они живы в народе. что люди до сих пор помнят все то, что было, что люди чтят те места, которые особенно пострадали от фашистов, от оккупантов, и что до сих пор люди, так сказать, живы этим.
Он говорит, что во Франции, где тоже было сопротивление, очень редко когда французы ездят в эти героические места и вспоминают об этом. А в Греции это не так. И ты встречаешься с народом и чувствуешь, что греки это по-настоящему великий народ, потому что они сохранили память об этом.
Третий голос.Я даже думал, когда я ходил так с моим другом Янисом Ритасом, что я был безумным, чтобы остаться в моей стране, что это было то, где я должен был закончить свои дни. Только это не зло, что вы понимаете, что вы даете людям спектакль о веке. Если бы я был молодым, я бы уехал.
Четвёртый голос.Гуляя с Ритасом, я даже думал о том, зачем я живу во Франции. Вот страна, где я должен жить и куда я должен приехать, чтобы прожить свои последние дни. Но зрелище старости, говорит Арагон, не такое приятное зрелище. Поэтому я туда не поехал.
Третий голос.В любом случае, есть одна вещь, которая очень конечна. Это тишина, касающаяся Ритсоса. Я уверен, что это то, к чему мы contribuons. Вы пришли сюда, а я пришел сюда. Потому что его поэзия не конвенциональная, и не фабрикованная. В конце концов, в моей жизни я встретил великого поэта.
Второй голос.Я думаю, что этого не так много, как в эпоху Аполлинара.
Третий голос.Не говоря о тех, которых я не встретил, которые были раньше, как Римбоу или Треамон. Но вопрос здесь задается совершенно иначе. Потому что достаточно видеть греков вокруг него, чтобы понять, что только в эти часы лучшие, я имею в виду, то есть, кто был наиболее милым для него. было Маяковский, но в большинстве стран нет никого, просто никого. Были люди более или менее умные, конечно, есть вещи, но мужчины размера Маяковского и Ритсоса, их не может быть много
Четвёртый голос.Поэзия Ритаса, поэзия сложная, но это не поэзия сфабрикованная. Ритас действительно великий поэт, хотя бы по тому, как относится к нему греческий народ. И это вам говорю я, человек, приехавший из страны, где было много поэтов, начиная с Аполлинера, которого, говорит, Арагон я знал, И, скажем, говоря о Рэмбо, о Лостре Амоне, которых я, естественно, не знал. За одно столице едва ли может быть два таких поэта, какими является Маяковский и Рисос.
Я, говорит Арагон, могу сравнить его только с Маяковским. Он забыл упомянуть свое собственное имя, говорит Рисос.
Третий голос.Но он уверен, что искусство Борисовского искусства абсолютно мультиплее, и это может быть то, что мы хотели бы показать, Мы получаем от одного из своих поэтов Исмена, чтобы сделать из него театр, что, естественно, совершенно бессмертно. Я лично не ненавижу бессмертности. Но, в данном случае, Я думаю, что способ, которым вы сможете здесь, в Ленинграде, видеть эту часть, вы увидите что-то, что нигде не существует.
Четвёртый голос.Рисос поэт многогранный. Примером тому является то, что из его поэмы «Исмена» сделана пьеса, с которой играет небольшая французская труппа, которую привез с собой Арагон из Франции. Вы увидите, сможете увидеть спектакли и здесь, в Москве, и, надеется, Арагон в Ленинграде. Правда, делать из поэмы пьесу, говорит Ритас, это святотатство. Но, говорит Арагон, я, в общем, не против святотатства. Иногда это можно, это возможно.
Третий голос.Но нужно также сказать, что экстраординарная вещь, которая есть в Исмене, поэма, которую он написал, и письмо, которое мы сделали, чтобы его привести к большому публике, это именно то, что в нем невозможно решить, если это происходит в сегодняшние дни или в большую классическую периодику Греции. Потому что, наконец, женщина, которая только что приехала на самолёт, и которая еще не приехала, потому что, возможно, самолёт, как обычно, был 1 или 2 часа поздно, Это очень большая актриса, Жюдит Мага.
Таким образом, у нее есть шанс воспроизвести этот двойной персонаж. В том числе и женщина из определенной большой буржуазии, которые имеют большие участки культуры, с фермерами, и т.д. Но их жизнь никогда не была полностью рисована, если сравнивать ее с другими людьми в своей семье. Это одна сторона дела, но вы также можете подумать, что мы на следующий день войны Трои. Мы находимся в классической Греции, и когда она говорит «моя сестра», никто, как сказал один из моих друзей, кто здесь, никто не думает на то, что она думает, потому что она не говорит имя Антигона.
Но это в этом очень особенном проблеме, в котором развивается очень простая история, в которой есть два пола, которые занимаются этим делом. С одной стороны, эта женщина, к которой пришел молодой офицер, который сын мужчины, который является менеджером, если я могу сказать, больших аграрных домов в своей семье, и который пришел презентовать репутацию своего отца к секулярному владельцу этой земли.
Четвёртый голос.Вы позволяете, что я говорю, потому что я говорю? Что? Вы позволяете, что я говорю, потому что я говорю?
Третий голос.А что вы говорите?
Четвёртый голос.Исмена одновременно обращена к прошлому и трактует проблемы общечеловеческие, Проблемы вечные, проблемы, существующие сегодня. Читатель не может понять, к кому она обращается, действительно ли к своей сестре, а она является очень богатой дамой, владелицей большого поместья, у нее много фермеров, много крестьян работают на нее, она современная дама. И вот когда она говорит «моя сестра», то неизвестно, обращается ли она действительно к своей сестре, или же в уме зрителя, в уме читателя возникает образ антигоны, потому что это с одной стороны античность, переплетенная с другой стороны с современностью.
И когда к ней приходит герой, молодой офицер, сын ее управляющего, то тоже не очень понятно, кто он. И вот этот второй персонаж, этот офицер, который приходит к вложительной помещице, он на протяжении всей пьесы не произносит ни единого слова. Он только слушает. Говорит она. И у Арагона возникла мысль о том, что нет другого такого персонажа, который умел бы
Третий голос.так великолепно слушать. Б. Ч. Бхарати Свами
Четвёртый голос.Вы знаете, на театре гораздо легче говорить, чем слушать.
Третий голос.Потому что человек, который прыгает по всей пьесе, и который, несмотря на это, дает по своему тишине смысл пьесы, это я никогда не видел раньше.
Четвёртый голос.До сих пор, говорит Арагон, я никогда еще не видел человека, который бы молчал и вместе с тем своей реакцией дополнял пьесу, раскрывал ее содержание.
Третий голос.Я не хочу говорить больше, потому что я надеюсь, что вы все пойдете видеть эту песню с бесплатным рекламой. Но факт в том, что она будет играть очень мало, в принципе. Я думаю, может быть, три раза здесь, в Москве, и три раза в Ленинграде.
Четвёртый голос.Я не буду больше говорить вам об этой пьесе. Я надеюсь, говорит Арагон, что вы придете посмотреть ее. Мы ее сыграем три раза здесь, в Москве, и, по всей вероятности, три раза в Ленинграде. Но он надеется, что те, кто увидит ее, будут долго ее вспоминать, потому что это пьеса, которая заставляет размышлять, заставляет мечтать. А это то, о чем может только мечтать любой писатель, любой поэт. В заключение скажу, что я не произнесу больше ни единого слова об этой пьесе.
для того, чтобы оставить вам кусочек на загладку, который вы бы с вами разжевали и сами проглотили.
Первый голос.Теперь мы будем смотреть, как аргон сушит. Я что хотел сейчас сказать. Во-первых, один самолет опоздавший, видимо, прилетел, немножко припозднал. Поэтому к нам прибавил свой господин Лепешин вперед Чингис Айтмата. Мы с вами пожелаем вам этого. Самолет, который встречают участники будущего спектакля, самолет, на котором должна прилететь Джудит Мага, и его встречают ее коллеги Николай Пиньон и Дидье Борец, Еще не прилетел Я надеюсь, он прилетит И мы их тогда вот здесь Мне хотелось бы сказать Вот что К сожалению Замечательные стихи Арагона Которые он Не знаю Глагол я не подберу Ищу между Глаголом дел и глаголом врачов Может мы найдем Какое-то среднее слово Татьяна Кудрявцева удивительно обратился с ними к нам к объему. К сожалению, хотя из этой книжки ряд стихов переведен, но именно это не переведено.
И если вы разрешите, я возьму на себя смелость в посрочном переводе, который сделала, героически сделала Татьяна Кудрявцева. Она считает, что я должен это прочесть, поскольку у меня лучше дикция, чем у нее. Я прочту в микрофон. Я вот к этому подойду. Я временно от обязанности председателя. Вот так выглядят... Прошу извинить, но так в подстрочном переводе выглядят эти замечательные стихи, чтобы вы имели представление о всем, о ходе, о том, как они движутся просто.
Огни Парижа. Как меняется цвет апельсина Всю мою долгую жизнь Но в погоне за приключениями Столица сбросила пояс невинности Из зеленой травы ветров И воды фонтанов волос Оплакивают торговцев с властями Кричавших «Полакомьтесь, дамочки!» С ту пору, когда на рояле играли гаммы В салонах, обитых плюшем Где они, мастера Гобелена, где шарманщики в пыльных туфлях, где песни на свадьбах, где кавоши от Ржана и никто уже не едет Как лист осенний, тот вор, что вскрыл гроб, когда пред ним она предстала и на него пахнула ее духами Ах, как она, наверное, понравилась этому ночному пришельцу Но мы простим ему, ведь и мы тоже, вспоминая наши молодые годы, ворошим собственный пепел и как бы спускаемся в могилу, оскверняя ее.
Но какое тебе до этого дело? Собственный ад ты не волен выбирать. И зачем искать позади себя то, что без тебя уже сожгли? Ведь судьба твоя здесь зажигается, а костер свой ты выбрать не волен. Сними у ночи длинные черные перчатки Положи камень на свою память Поставь ногу на белые кости Отвернись от этого сна Подними повыше лампу И пробуди арестованные деревья и их птиц У ног твоих несутся облака Выходи на улицу с красными от слез глазами Мир истекает кровью перед тобой Ты шигаешь при свете дня варваров Где время сжигают в снэк-барах И пурпурная заря озаряет крыши Большие бульвары расцвечены Цветами коравы, аквамарина И чудо гармонии Бросает от цветы факелов на стекла кон И окрашивает селитры губы Живых покойников, качающихся От того, что они не спят Это ночь, всего лишь стайптиз, темная комбинация, рубашка, сброшенная с голого тела, и бедро домов обнажается в желтых-белых огнях рекламы, заливающих авеню.
Женщины из бронзы и камня, которых раздевает этот свет Озаряющие мосты Парижа один за другим Склоняются над прогулочными пароходиками С которых прожекторы заставляют разбегаться Вспугнутых на земле влюбленных К черту красоту лунную, призрачную И полумрак тысячелетий Полный свет над Елисейскими полями Перед вами новый карнавал, где электричество затушевывает объятые огнем здания. Полный свет на мужчину и женщину, на Лувр и Нотр-Дам, полный сон от Сакрикарда Пантеона, полный свет от Конкорда Терн, полный свет на весь современный мир, полный свет на нашу душу в неоне, полный свет на мрак наших снов, полный свет на искусность лжи.
Пылай, вечное лето, пылай, зажженный человеческим пламенем, и чтобы руки наши повсюду вернули солнце истины. Мы будем соревноваться для того, чтобы перевести эти стихи. Не знаем, как получится. Думаю, что так, как урагану, все равно не выйдет. А теперь я хотел бы предоставить слово нашему другу Янису Дельсу.
Пятый голос.И, в том числе, в эту большую, официальную час, когда в вашей великой стране, не только в вашей, но и в нашей, но и во всем мире, Мы празднуем 60-летие Великой Октябрьской Социалистической Революции.
Шестой голос.Моя вдохновение увеличивается от того, что я имел честь и великое удовольствие, чтобы я присоединился к вашей стране от Мега Арагона.
Пятый голос.И мое волнение особенно велико, особенно безграничное еще и потому, что мне выпала большая честь. Я путешествовал сюда, на вашу родину, вместе с Луи Арагоном.
Шестой голос.И вы позволите мне подождать немного, чтобы начать небольшой диалог с Арагоном, после того, как я сделал огромный монолог Арагона.
Пятый голос.Это длинный-предлинный монолог, который произнес Арагон в мою честь. Вы, конечно, знаете, что совсем недавно произошло событие, Имеющие огромное историческое значение. Луи Рагон отпраздновал свое 80-летие.
Шестой голос.Я, с этой возможностью, не могу делать ничего другое, потому что перед большими событиями, большими представлениями, большими формами истории, единственное, что остается для меня, это чтобы он был правильным и правильным.
Пятый голос.И что могу сделать я, что можем сделать мы, когда нам приходится иметь дело с большими событиями, с большими великими людьми, с выдающимися историческими личностями. Нам остается молчать, и молчать нужно правильно. Но тем не менее, в этом молчании мне удалось отыскать несколько слов, которые я посвящаю Луи Арагону. И эти несколько слов вылились в небольшое стихотворение, которое начинается вот как.
Второй голос.В Арагоне, в Мега.
Шестой голос.В Арагоне, в Мега. В Арагоне. Как можно, ты, ежедневный эвфибус, быть 80 лет? И как может быть, чтобы ты был только 80 лет, ты, кто жил и действовал на вечность?
Пятый голос.Арагон, ты вечный юноша. Неужели тебе уже 80 лет? Неужели тебе только 80 лет? Тебе, создававшему и творившему вечность.
Третий голос.Ты не серьезный.
Шестой голос.Это мой талант.
Четвёртый голос.Он говорит, ты легкомысленный, ты не серьезный.
Шестой голос.Это мой талант. И теперь, некоторые стихи
Пятый голос.из одного моего поэма. А теперь разрешите мне прочитать отрывок из одной из моих поэм. Я очутился в довольно сложном положении. Мне пришлось выбирать из множества, очень большого количества моих стихотворений, одно стихотворение для сегодняшнего вечера. Я хотел сегодня прочитать одно из своих стихотворений, которое посвящено вашей родине, и написано оно было еще в 1932 году. Но поскольку в этот период, в эти дни, вы слышите от всех поэтов, от всех писателей, от всех журналистов столько хвалебных слов об этих великих днях, то мне уже не остается ничего добавить.
И я не хотел быть банальным. Потом у меня была еще одна мысль. Я хотел сегодня прочитать вам стихотворение, посвященное, точнее, поэму, посвященную Владимиру Маяковскому, великому Маяковскому. Но это поэма очень большая, и я испугался, что вы устанете слушать эту поэму.
Шестой голос.И в конце концов, я хотел бы сообщить вам несколько стихов от моего писателя Ромня Сини, только для того, чтобы привести один кусок от России сюда, в нашу совместную связь, в Советскую Союз.
Пятый голос.И поэтому я решил... Хотя я боялся сегодня читать поэму, посвященную Маяковскому, решил, что она слишком большая. Получилось так, что мое вступление тоже не очень коротким получилось.
Третий голос.Эти деревья не пользуются меньше неба. Эти стены не пользуются ниже, ниже, ниже. Эти лица не пользуются ниже солнца. Эти сердца не пользуются ниже, ниже, ниже.
Шестой голос.Субтитры создавал DimaTorzok Это седра. Его рука приклеена к ковру. Коврик – это последовательность его руки.
Третий голос.Его рука – это последовательность его души.
Шестой голос.У них на шее воплощается ворота. И у них в глазах влажность, и в глазах влажность, как звезды в сухой воде. Но, когда руки сжимаются, солнце, конечно, для мира. Когда они смеются, маленький хелидоний уходит из их грязной семьи. Когда они спят, 12 звезд падают из святых душ. Когда убиваются, жизнь тревожит вперёд, с мечтами и бурлами. Такие годы, полиорганены, от земли и моря, все пьяны, все убиваются, и никто не умирает. На караулях светятся их глаза, большая пламя, большая красная огонь, и каждое утро тысячи перистерий уходят из их рук для четырех дверей горизонта.
Субтитры делал DimaTorzok В двух стеклянных руках, как вода, в каждом шаге выигрывали ураган, чтобы дать ему. На караулях петра, как кипятящие деревья. И когда они танцевали на площадке, в домах тревожились табани и кудунились белые стеклянные деревья.
Третий голос.А-а-а, что это за песня, которая проникла в корховы.
Шестой голос.Это земля, которая мусорила наши храмы. Это земля, которая была нашим и нашим. Своей кровью. Как это земля пахнула. И теперь, как они закрыли дверь на наши пыли. Как свет сгорел на стены и на деревьях. Кто может сказать, что они находятся. или половина внизу на земле и остальная половина в седлах. С такими, друзья, солнечным солнцем, с такими туманами светит небо, и этот в седлах, и тот в земле. Где бы они ни были, колокола будут звать.
Звуки колокола Туто то хома инэ дико тус, ке дико мас, дэ бори канис на мас то пари.
Первый голос.и верный друг нашего брата-поэта Валентина Попова.
Седьмой голос.Не согласны эти деревья сочетаться с обрывком неба. Не согласны эти камни сочетаться с чужими шагами. Эти лица согласны только сочетаться с небесным солнцем. Эти судьбы согласны только сочетаться со справедливостью. Это правда сурова и скупа, как молчание. Она прижимает к сердцу свои раскаленные камни, прижимает к свету свои сиротливые оливки и лозы, сжимает зубы. Нет воды, только свет. Свет. Дорога потеряна в свете, и тень от стены лежит, как железо. Деревья, реки и голоса окаменели во слепительной извести солнца. Спотыкается корень амрамор, тростники, угнетенные пылью.
Мол и скала. Они задыхаются. Нет воды. Все страдают от жажды. Годами каждый в горе жует свой кусок неба. Их глаза разбиты в кровь от бессонницы. Морщины глубоко меж бровей вкопаны, как ствол кипариса на закате между двумя горами. Их руки вросли в винтовку. Винтовка — отросток руки, рука — отросток души. Гнев у них на устах И печаль в глазах глубоко-глубоко Словно звезда в соляной яме Когда они сжимают руку Солнце знает, что мир в порядке Когда они улыбаются Вылетает ласточка из их дремучих бород Когда они спят Дюжина звезд падает из пустых карманов Когда их убивают Жизнь идет вперед Со знаменами и барабанами Столько времени все голодают Страдают от жажды Всех убивают Осажденных с моря и суши Поля сгорели от зноя Соленой воды наглотались дома Ветром сорваны двери и сиреневые кусты на площади В дырах пальто свободно гуляет смерть Их язык превратился в терпкой плотки Бориса Каменея на карауле они курят смесь Коровий помет и ночную тьму Они наблюдают за морем и смотрят туда Где оно проглотило сломленную мачту луны Кончился хлеб, кончились пули Сегодня они заряжают пушки только собственным сердцем
Столько времени осажденное с моря и суши Все голодают, всех убивают И не умер никто Их глаза сверкают во мраке на карауле Огромное знамя, огромный красный костер И каждое утро тысячи голубей улетают из их ладоней к четырем дверям горизонта. Они двигались прямо к рассвету с достоинством, свойственным голодовке. В их неподвижных глазах застыла немая звезда. На плечах тащили они раненые выстрелом лета. Здесь проходила армия со знаменами на голой груди, закусив упорство зубами, словно незрелую глушу, с лунным песком в башмаках, в угольной пылью ночей, прилипшей к ноздрям и ушам.
Жизнь проносили как реку в двух сухих, в двух своих руках С каждым шагом они выигрывали два с четвертью метра неба, чтобы его отдать Столбенели на карауле, как сожженные знамена в деревья И когда плясали на площади, дрожали в домах потолки И звенела стеклянная утварь на полках Ах, какая песня сотрясала треугольники горных вершин на этой земле, которая благоухала на рассвете, которая принадлежала им и нам, их кровь, ею пахли земля.
Теперь, когда виноградники наши закрыли свои калитки, когда свет зачах в домах и на наших деревьях, когда кто-нибудь скажет, что половина их под землей и половина ушла на каторгу, вот лиственной массой к тебе обращается солнце. Доброе утро, шелковой массой флагов сверкает небо Но эти в оковах, а те в земле Молчи, где бы ты ни был, колокола зазвонят Это земля, их и наша Под землей, в своих скрещенных руках Они держат канат колокольный Ждут часа, не спят Ждут, чтобы стали звонить воскрешение Это земля, их и наша Никто не в силах ее отобрать.
Четвёртый голос.Зал в состоянии, ну просто, так сказать, зал задыхался и не мог перевести дыхание так долго, как никто, кроме меня.
Первый голос.А теперь я хотел бы предоставить слово Михаилу Матусовскому.
Восьмой голос.Я прочту два стихотворения. Одно стихотворение, мой перевод Яниса Ритцеса, из стихов, написанных о Макронисосе, и второе стихотворение, посвященное Ритцесу. Вечер во рту у дня пересохло Так что слюны не хватит, чтоб даже наклеить марку к открытке Которую завтра ты посылаешь маме И пыль прилипает не только к нашим глазам и ладоням Она въедается в память Мы поднимались в гору и спускались с нее, шатаясь не просто тяжелый камень. Мы смерть за спиной таскали под окрики и удары безжалостных конвоиров. Мы в этих каменоломнях подсчитывать научились камни, которые носим, жизни и смерти наши.
И знаешь, мы попривыкли. Уменьшилась боль и жажда, уменьшилась тяжесть камня, и лишь не идет на убыль решимость и воля наша. Под черной лопатой ночи отдыхают мои товарищи, стиснув до боли зубы, положив кулаки под голову, как будто это подушки. Переводами Яниса Рицаса я написал стихи, называется «Перевожу Рицаса». Трогаю строк его, крепкие бицепсы, Только б суметь мне их силу сберечь. Перевожу я поэзию Рицеса С греческой речи на русскую речь.
Море эгейского плеск и гудения В общую перевожу я тетрадь. Если бессонные эти видения можно еще переводом назвать, так же, как глыбы вручную ворочают, так же, как волоком тянут боржу, перевожу я его одиночество, гнев и отчаяние перевожу. Все, что им было когда-то потеряно, Все, что однажды он вновь отыскал, Связь меж корнями и ветками дерева, Тайну колодцев и тайну зеркал, Мачты вдоль берега вставшие чащею, Город, когда он во сне молчалив.
И по страницам поэта летящие смутные тени Микенский халиф. Словно сижу за стеною закаменной, Словно рукой провожу по ножу, Перевожу я его непрекаянность, Страх и бесстрашие перевожу. Горы скалистые, сумраки высится, Ты мне хоть цветы запомнить позволь, Перевожу я поэзию Ритаса С греческой боли на русскую боль
Второй голос.Еще одного присутствующего здесь
Первый голос.Поэта не по забывчивости А потому что хотел именно сейчас его представить После того, как Аргон рассказал о том, как будет Как будет Рассказал о будущих спектаклях Вот перевод, они будут идти по-французски, перевод с греческого на французский осуществил французский поэт, лауреат, премьера Живаяна Доминик Гранмон. Он присутствует здесь. Если мы его попросим, в его переводе, многие из нас, я надеюсь, увидят вас, в таком случае, в его переводе, это поэму-драму.
А его, может быть, попросим прочесть свои стихи, потому что он переводит, и у него интересные книги, собственно, стихов.
Голос 9.Париж, 1970-1973 годы. Девушки, журналисты, репетирующий звук машины в проходе и женатых в такси. Дверь открыта, и все проспекты увеличиваются, когда дверь закрывается. Или это просто звук ключей на столе и сигарета, которая пьет сама, как здесь. Мы percevons, au fond, cette horloge arrêtée des scènes de théâtre, quand l'acteur ne sait plus ce qu'il faut dire, ou comme si dans un couloir. Il regardait soudain qui peut bien le suivre, devant un miroir qui le reflèterait alors qu'il n'y a rien en face de lui, devant un miroir transparent d'un instant mort plus fort que la mort.
И, может быть, есть кто-то безмолвный на одиночестве, и, может быть, он впереди. Встреча, которую никто не закреплял. Движения отбиваются, они приближаются. Мы также говорим о скале. Классный талон. Водоросли трясутся на полу. Снег. Светлые и мокрые. Или, как звучит по-другому, недоумевшие часы, слишком медленные. И реальные точки, но провисимые. Но все это не уверенно. Только когда метро проходит, иногда чувствуется шум в витрах.
И мощь мира или что-то. Сначала, как тяжелый шаг на тревожном парке. Примерно слова. Поражение, что мы не слышим. Мы не слышим. То, что было скрыто в жареной пыли. Время за окном, звуки вверх. Вверху, крылья, как сцепленные на небе, и все выглядит так новым, и близость так большая, что один вздох сразу исчезает. Небо немного зеленое, а вещи довольно зеленые из-за осеннего вечера. Внизу, кто-то смотрит на мотоцикл, плачащий сандвич.
Британский футболист Продолжение следует... Рекюль, и jusqu'à l'horizon On entend de nouveau que le bruit de la ville
Первый голос.Случайно говорю, что волнуюсь, приступая к ведению этого вечера, потому что много работы у меня сегодня. Я прочту, буквально сделанный сегодня, той нашей героиней труда и поэзии Татьяны. Перевод этого стихотворения написан вольным стихом. В нем говорит, что это Париж этих лет, нынешних лет. Стихотворение называется «Живой дом». Париж, 70-го или 73-го года, Собаки, кричащие заголовки газет, Гудит неумолчно кваксон, застрявший в проулке машины, И новобрачные в такси Окно лишь приоткрыто И все становится еще виднее Когда дверь, когда все двери закрываются А быть может, слышен лишь звон ключей, брошенных на стол И только дымит сигарета, как здесь А в глубине мертвые часы Как на театральной сцене, когда актер забыл слова Или как если бы в коридоре он и вернулся вдруг И посмотрел, кто идет следом Остановясь у зеркала, которого нет И глядя на свое отражение Перед прозрачным зеркалом умерших мгновений Мгновений более мертвых, чем смерть И, быть может, кто-то неподвижно лежит в постели И, быть может, он раньше времени явился На свидание, которого ему никто не назначал Шаги удаляются, шаги приближаются
На лестнице тоже кто-то говорит И лишь когда проносится метро, ты чувствуешь, как дрожат стекла Чернокожий в длинном пальто в остановке автобуса Раскладывает причудливые вещицы, пояса, маски И садится на скамеечку, повернувшись спиной На нем вязаная шапка И повседневные прохожие, все такие одинаковые Все те же у них руки, те же ноги Но неизвестно, уходят они или приходят И неизвестно, когда это было. Рука нищенки на алюминиевой палке, когда она прихрамывая останавливается и выкрикивает проклятие у витрин магазинов, пухлое, почерневшее от грязи земли. Деревья стоят косматые и непонятно размахивают ветвями перед окнами четвертого этажа, порезающими тяжелые посады из камня.
Вокзал, похожий на храм, отмечает часы чуть дальше среди даических колонн из черного сплава и афиш А потом веселые флажки на машине бегут, словно дети, и все Свет отступает, и до самого горизонта не слышно ничего, кроме грохота города Я хочу выполнить два пожелания Яниса Ритца. Он сказал мне, чтобы я сам выбрал небольшой отрывок из его поэмы о Маяковском И прочел здесь, чтобы, так сказать, именно сегодня Всегда книгу можно взять в руки, конечно Но я бы хотел, чтобы именно сегодня вы ощутили и эту сторону его поэзии Этот момент в ней Я не решился выбирать Я прочту вам первые несколько стров, начинающих поэму И страфу завершающую Называется Здравствуй, Владимир Маяковский Владимир, мы знаем, что время шагает широким шагом Но шаги в твоей песне шире Время они обгоняют Зачем ты ушел, Владимир?
Ты был нам нужен, товарищ Даже в странной желтой рубахе Которую сшил ты из ткани, пропитанной солнцем первого дня советов Владимир, ты был нам нужен, нам были нужны пулеметы Стихов твоих, что стреляли по врагу прямой наводкой Что врага настигали повсюду, даже когда он скрывался И в тебе, и во мне, в наших душах Нелегкий ты гость, Владимир, где нам тебя устроить С твоим прорубленным сердцем, словно гора, огромным, сплошь начиненным взрывчаткой Много места ты занимаешь, весь дом заполняешь собою Куда же садить нам гостя? Так начинается поэма, а кончается она так И когда-нибудь мы увидим, как скрестят в одной точке неба Прожектора всех народов Озаят самолет Багаяны Той поэзии, что ты создал Багаяны от нашей крови Обильно пролитой нами Он будет сиять и учиться Подобно огненной розе Среди удивленного неба Счастьем всемирного мира Так привет же тебе, Маяковской!
Есть пожелание, мне хочется его выполнить, поскольку иногда пожелание поэта в такой день – приказ для другого поэта. Ритцер сказал, что он хотел, чтобы я прочел «Жди меня, жди меня, и я вернусь». Только очень жди. Жди, когда наводит грусть желтые дожди. Жди, когда снега метут. Жди, когда жара. Жди, когда других не ждут, позабыв вчера Жди, когда из дальних мест писем не придет Жди, когда уж надоест всем, кто вместе ждет Жди меня, и я вернусь, не желай добра Тем, кто знает наизусть, что забыть пора Пусть поверит сын и мать в то, что нет меня Пусть друзья устанут ждать, сядут у огня Выпьют горькое вино на помин души Жди, и с ними заодно выпить не спеши Жди меня, и я вернусь Всем смертям назло Кто не ждал меня, тот пусть скажет повезло Не понять неждавшим им, как среди огня Ожиданием своим ты спасла меня Как я выжил, будем знать только мы с тобой Просто ты умел ждать как никто другой захватывает значит но я думаю что за нам поэтому пора знать совесть и дать слово прозаику нашим другу джеймсу холмс
Голос 10.Дамы и господа, я постараюсь теперь спустить вас с вершин, с гор поэзии в темные, мрачные, может быть, теневые стороны прозы.