Первый голос.Случилась эта история еще в ту пору, когда нынешний Центральный Государственный Архив Литературы и Искусства СССР в Москве, в сокращении ЦГАЛИ, был еще просто Центральным Государственным Литературным Архивом и, соответственно, назывался в сокращении ЦГЛА. Так вот, одна из сотрудниц ГЛА привезла мне на московскую квартиру мою толстую тетрадь, ну, страниц так 350 с лишним, порыжавшие чернила, уже тронутые желтизной листы.
Ее еще не купили, а только взяли у владелицы посмотреть, стоит ли покупать. А для этого выясняли мнение людей, изучающих литературу прошлого века. решили узнать и мое и в тот день я листал эту тетрадь ну чтобы не ошибиться ушли троне минут двадцати не больше на первой странице автор старательно вывел выдержки из моего дневника на память прошлое бедного макара вас завилейский а дальше каллиграфическим почерком без единой и по марке этот Вас Савелейский, современник Лермонтова и Пушкина, подробно описывал детство свое, годы учения в Могилеве, переезд в Петербург, службу в Министерстве финансов в Департаменте внешней торговли.
Словом, жизнь чиновника 1830-х годов. Сослуживцы, протекции, преуспеяние, повышение в чинах, награды к Новому году, к Пасхе. Все было бы хорошо, неважно одно. Большую часть упоминались малозначительные события. Правда, иногда попадались литературные имена. Я несколько раз видел Пушкина на Невском проспекте в сюртуке шоколадного цвета с зонтиком под мышкой, записал Завилейский. Немного. Но вот и еще о Пушкине. Видывал его в лавке купца Барсукова, где иногда по вечерам собирались наши литераторы и пили там чай. Встречался автор с Пушкиным в доме известного журналиста Николая Ивановича Греча, где в одной комнате литераторы курили цигары и трубки, а иные читали свои сочинения и иногда очень горячо спорили, что чаще случалось между господами Синковским и Булгариным.
Хотя Греч принадлежал к клике журналистов, травившей Пушкина и его литературных единомышленников Пушкин несколько раз в его доме бывал, это известно Но что Пушкин посещал чайную лавку купца Барсукова в доме Энгельгарта на Невском, про это никто никогда не слыхал Мелочь, а все же о Пушкине, и уж, наверное, когда-нибудь пригодится И бесспорно значительный факт, это страница о белорусском дворянине Островском который послужил Пушкину прототипом Дубровского.
«Он грабил с разбором, – пишет о нем Завилейский, – у кого лишнее, он отнимал это лишнее. Встретясь в лесу или по дороге с нищим, он делился с ним тем, что сам имел. Он пошел на этот пробосил, чуя в себе богатырскую силу и любя свободу по своим понятиям». Полиция схватила Островского. Завилейский жил тогда в Витебске и видел несколько раз, как его водили на допросы за строго в цепях в сером сюртуке в фуражке на Бекрень. Тем, кто занимается Пушкиным, эти страницы окажутся не без пользы.
В Петербурге уже чиновником, по дороге в свою канцелярию, подходя по Большой Садовой к зданию публичной библиотеки, Завелейский часто видывал во втором этаже Крылова, который, лёжа в окне, иногда без фрака, в одной жилетке, облокотясь на подушку, посматривал на ходящий, езжащий народ и на кучи голубей, которые смело бродили тут и выпархивали из-под ног людей-лошадей. Я думаю, рассуждает мемуарист, что тут родилась не одна басня дедушки Крылова.
Однажды Завилейскому удалось даже и познакомиться с Иваном Андреевичем. Александровская колонна на Дворцовой площади в Петербурге в ту пору еще только строилась и стояла в лесах. И многие петербургские жители подымались на эти леса, чтобы полюбоваться видами города. Все ходили. И Завилейский пошел. Приближаясь к колонне, он догнал высокого и массивного на вид человека в коричневом сюртуке с круглой шляпой на голове и толстой палкой, которая лежала у него на самом изгибе талии, а обе руки были заложены за палку.
Человек этот, поставив ногу на первую ступень лестницы, оглянулся Я узнал Крылова, вспоминает наш автор Не будучи знаком с ним, я, однако ж, снял почтительно шляпу И поклонился нашему славному поэту Он так приветливо взглянул на меня, что я влюбился в его ласковую улыбку Он спросил меня, и вы тоже наверх? Я отвечал, да-с Ну, хоть узнали немного, а все же сценка живая. Тут Завилейский пропустил великого баснописца вперед, и они поднялись до самых верхних подмостков, где, сидя на стульях перед столиками, два молодые художника что-то рисовали на больших листах бумаги, наклеенных на досках.
Они встали и тоже почтительно поклонились Крылову. Это были, Завилейский не знает, братья Чернецовы, художники, которым было поручено изобразить панораму Санкт-Петербурга. А до этого они писали картину «Парад на Марсовом поле», где в группе литераторов изобразили и Пушкина, и Крылова. Полюбовавшись видами Петербурга, Крылов с Завилейским стали спускаться. По виду мундирному фраку, Крылов без труда угадал, в каком министерстве служит его новый знакомый и заговорил с ним об этом.
Да, с гордостью отвечал Завилейский, я служу помощником столначальника в департаменте внешней торговли. А, я знаю, там славный директор Бибиков, знаю, сказал на это Крылов. Тут они оказались уже внизу и простились. Крылов пошел на Невский, а Завилейский поворотил к Зимнему дворцу, чтобы сесть в Ялик и переехать через Неву на Петербургскую сторону. Василий Павлович Завилейский Грибоедов увлек Петра Демьяновича Завилейского, грузинского губернатора, своим колоссальным проектом создать в Закавказье акционерное общество, российскую закавказскую компанию, чтобы с ее помощью осуществить полное экономическое переустройство закавказских провинций.
Из этого плана так ничего и не получилось. Грибоедову было объявлено о назначении его министром-посланником в Персию, и он должен был покинуть пределы Кавказа. Перед отъездом он женился на дочери своего давнего друга, замечательного грузинского поэта и генерала русской службы Александра Гарсимановича Чавчевадзе. Две недели спустя, представив записку о российской закавказской компании, главноуправляющему Грузии фельдмаршалу графу Паскевичу, он уехал, а через три месяца стало известно, что он убит при разгроме русской миссии в Тегеране.
Вскоре в Тифлисе был раскрыт заговор грузинских аристократов, мечтавших о восстановлении грузинского престола и династии грузинских царей. В числе арестованных оказался и тесть Грибоедова Александр Чорчевадзе. Он не принимал участия в заговоре, но следственная комиссия считала, что о существовании заговора он, несомненно, знал. В 1834 году по окончании дела Чавчевадзе сослали в Тамбов и установили за ним секретный надзор.
Завилейского в это время в Грузии не было, он находился уже в Петербурге. И вот из мемуаров его племянника, Василия Завилейского, я узнаю, что в 1834 году в Петербурге, в доме своего дяди Петра Демьяныча, он познакомился с князем Александром Гарсивановичем Чавчевадзе. Как так? Александр Чавчевадзе в Петербурге в 1834 году, в то время как в 1834 году он сослан в Тамбов, ничего не понятно. Это какое-то новое сведение, неизвестное никому из исследователей.
Вот еще раз про Чавчевадзе. Еще раз. Одного этого было достаточно, чтобы привлечь интерес к тетради. А тут еще Пушкин, Крылов. Я написал для архива небольшую записку, рекомендовал тетрадь Завилейского приобрести. А сам решил внимательно изучить ее после того, как она поступит в архив. Возвращая, поинтересовался, кто продает. Внучка. А сколько просит? Немного. Сотрудница назвала какую-то ничтожную сумму и, спрятав тетрадь в портфель, удалилась.
Прошло года два. Получаю письмо. Его автор прочел в моей книге, что Лермонтов в 1837 году встретился в Грузии с Александром Гарсивановичем Чавчевадзе. Мне очень неприятно, читаю в письме, сообщить вам о допущенной вами грубейшей ошибке. По делу о грузинском заговоре 1832 года Чавчавадзе был сослан в Тамбов на 4 года. Выехал в ссылку в начале 1834-го, значит, вернулся в 1838-м. В 1837-м году в Грузии его не было. Следовательно, в 1837-м году Лермонтов и Чавчавадзе встретиться не могли.
А вы пишете. Мой оппонент беспокоился зря. Мне уже удалось найти к этому времени бесспорные доказательства того, что осенью 1837 года Човчевадзе находился в Тифлисе. Что же касается пребывания его в Тамбове, то действительно во всех биографиях Човчевадзе можно прочесть про эти четыре года. Правда, там говорится о том, что ссылка окончилась раньше, но объяснить откуда взялись эти четыре года и откуда известно, что Човчевадзе был в Тамбове недолго, я не могу. Сравниваю разные биографии Чавчевадзе. Оказывается, первый об этом написал биограф поэта Неунаргия. Но документы говорят о другом. В Тбилиси в историческом архиве Грузии хранится утвержденный царем приговор. Чавчевадзе князь Александр выслать на жительство в Тамбов. Про четыре года не сказано. Видимо, для того, чтобы решить этот вопрос окончательно, надо обратиться в Тамбовский архив. Наверное, туда никто Никто никогда не писал? Пишу, получаю ответ.
Човчевадзе прибыл в Тамбов 18 февраля 1834 года, выехал оттуда в самом начале мая того же 1834 года. Куда выехал? В Петербург. На каком основании? По повелению царя. Оказывается, поэт написал фельдмаршалу графу Паскевичу, с которым был знаком по Тифлису, а затем под его начальством сражался во время Турецкой войны, просил Паскевича помочь в облегчении его Човчевадзе участи. Паскевич обратился к царю. Николай I ценил Паскевича превыше всех сановников в государстве и, разумеется, просьбу его уважил.
Човчевадзе был вызван в столицу для свидания с царем и больше в Тамбов не вернулся. Значит, Тамбовская ссылка длилась совсем не 4 года, а всего 2,5 месяца. Но тогда возникает новый вопрос. Где находился Чавчевадзе с мая 1834 года до середины 1837-го? Вот тут-то и вспомнил я о тетради Василия Завилейского. Приезжаю в Центральный литературный архив. Вхожу в кабинет начальника, строчу заявление, прошу разрешить ознакомиться. записки Василия Завилейского.
Да их у нас нет, мы их тогда не купили. Как не купили? Там же про Пушкина есть, про Крылова. Так это все мелочи. Ну, видел на улице Пушкина, какой же в этом толк для науки? А тут ценные документы приносят. Ну, как же так, говорю, ведь иной раз и незначительный факт, если его поставить рядом с другими, становится важным. Вы же спрашивали, я написал купить. А у нас как-то сложилось другое мнение. А вот теперь мне эта тетрадь нужна просто до зарезу.
Ну, а это уж мы не могли предвидеть. Хоть фамилию владелицы помните, которая вам приносила? Сразу так не скажу. Попробуем выяснить. Внутренний телефон под рукой. Тут внучка одна приносила записки. Два года назад. Завилейского. Фамилию ее случайно не записали? Жаль. Что-то похожее на Орла. Не Орлова? Нет. Не Орловская. Орлевич не подойдет. Да это уж не лошадиная фамилия, а скорее птичья. Ну, добре. И в мою сторону. Поищем. Попробуем выяснить.
Но ясно, что если никто не помнит сейчас, то потом их вспоминать не станут. Надо искать самому. А вот как искать, это надо подумать. Завилейского звали Василием. Следовательно, сын или дочь его были Васильевичи. Посмотрю-ка я в каталогах, не писал ли книжек какой-нибудь Х. Васильевич Завилейский. Генеральный каталог Государственной библиотеки имени Ленина дает ответ положительный. В 1894 году вышла в свет брошюра «Электрический трамвай в Киеве».
Автор Игнатович Завилейский Владимир Васильевич. Очевидно, сын нашего. Вторая брошюра его же «Помощь утопающим. Киев». Третья работа «Киевское реальное училище». Первый вопрос выяснен. В 90-х годах Игнатович и Завилейский жили в Киеве. Возможно, что внучка, которая приносила в архив эту тетрадь, тоже из Киева. Еду в Киев по другим делам, разумеется Заодно навожу справки Узнаю от одного театрала Была в Киеве только давно Игнатович-актриса Потом она выступала в Москве Вернулся в Москву Заглянул в ВТО Всероссийское театральное общество Решаю посоветоваться с сотрудницами кабинета драматургии И начинаю выкладывать им эту историю А какой-то маленький старичок Ждет, когда ему наведут справку Я мешаю ему Я не раз слышала, переспрашивает меня та, что наводит старичку справку.
Как вы назвали фамилию? Игнатович, актриса. Играла в Москве. Нашли вы ее? А я еще не искал. И вдруг старичок ядовито глядит на меня. И, между прочим, никогда не найдете. Почему не найду? Потому что она никогда не играла под этой фамилией. Ее сценическая фамилия Орлик. А зовут ее Ольга Дмитриевна. А как мне ее найти? Вот уж этого я не знаю. Взял справку и, приняв горделивый вид, удалился. А я даже не спросил, кто он такой. Во всяком случае, ясно стало одно.
Птичья фамилия уточнилась. Состояние привычное, но все-таки неприятно. Тогда я обращаюсь к Ивану Семеновичу Козловскому, нашему замечательному певцу. Он знает чуть не всех старых актеров. С довоенных времен добывает им пенсии, поет на их юбилеях, с готовностью откликается на их нужды. Я ему позвонил, и что же вы думаете? Он говорит, что помог устроить Ольгу Дмитриевну Орлик в Ленинградский дом ветеранов сцены. Она в переписке с моим секретарем, Сарой Рафаиловной Шехтер, говорит мне Козловский. Вы же с ней знакомы, поговорите, я сейчас позову ее к телефону.
— Невероятно! Я слышу голос той самой сотрудницы Центрального литературного архива, которая привозила ко мне на дом тетрадь Завилейского, ушла с работы, потом поселилась где-то по Казанской дороге под Москвой, и адрес ее выяснить было не легче, чем найти самую тетрадь Завилейского. Ну, конечно, она в курсе дела. Ольга Дмитриевна писала совсем недавно, что тетрадь по-прежнему у нее, что она готова уступить ее в какой-нибудь архив за бесценок. Она вам охотно отдаст, я совершенно уверен, говорит Шехтер, по-моему, рада будет. Хотя Ольга Дмитриевна живет в Ленинграде, а я в Москве. Мне кажется, можно уже успокоиться. Остается сесть в поезд.
Не так скоро, но случай представился. Я в Ленинграде. Свиданию с Ольгой Дмитриевной решаю посвятить утро. Покатил на Петровский остров. Красота! Черная вода Малой Невки, осенний парк, уютный дом с флигелями и службами. Под окном на скамейке, под голым кустом сирени, старушка в фетровых ботах, в шляпке, повязанной сверху оренбургским платком. Простите, спрашиваю, где тут у вас канцелярия? Я лучше, чем канцелярия, отвечает старушка.
Я знаю тут всех, кто вас интересует, скажите. Ольга Дмитриевна Орлик. Ее комната там. Но Ольга Дмитриевна скончалась недавно. Я должна огорчить вас. Разве вам не известно? Уже две недели. Я действительно огорчился. Тетрадь показалась в эту минуту не столь уж и важной. Кстати, подумал, что сейчас ее получу. Вхожу в помещение дирекции, объясняю, что меня привело сюда. Выражаю сожаление по поводу смерти старой актрисы. Интересуюсь, нельзя ли получить записки деда ее.
А мне отвечают, ну, чтобы вам раньше прийти. Орлик бумаги пожгли. Вчера как раз вечером. Ну, скажите, кто знал? Инспектор со страха отложил в сторону. Это, говорит, тетрадь с ролями, сожгите. А нам какой смысл беречь? Нужен текст роли, возьми Нору или Островского и спеши. Да ведь у нее были записки деда ее, выкрикиваю я, Завилейского. Там было про Пушкина, про Крылова, про грузинского поэта Александра Човчева, за ценнейшие сведения.
В огонь, под плиту, и только вчера. Где же я был? Проклятие на мою голову! Всех огорчил, растревожил весь дом, нарушил порядок и тишину. В канцелярию стали заглядывать с недоумением и даже тревогой. Где огонь? Послали за директором на строительство. Пришел. Высокий, статный, с серебряной головой, с благородным и бледным лицом, тонким, умным. В свое время любимиц театрального Петербурга, партнер знаменитой комиссаржевской, прославленный лаэрт в Гамлете Андрей Андреевич Голубев.
Улыбается примирительно, хочет успокоить, утешить Погодите, огорчаться Не могли мы сжечь бумаги про Пушкина Сожгли тетради, не имеющие никакого значения К архивам наших актеров мы относимся очень бережно Мы вам целый музей покажем Это недоразумение, берусь вас уверить На всякий случай я сейчас попрошу уборщицу еще раз поглядеть на кухню Голубчик, говорит он, приоткрывая дверь в коридор Спросите на кухне, не осталось ли там бумаг из комнаты Орлик.
Да на них вчера вечером кот сидел, отвечает голос из коридора. Так повар кота шуганул, а бумагу всю под плиту на растопку. Директор поморщился, снисходительно улыбается. Целая диссертация про кота, совсем это ни к чему. Давайте лучше посмотрим в шкафу, где лежат документы Орлик. посмотрели пенсионная книжка сберегательная книжка профсоюзная книжка завилейского нет директор поворачивает ключ очевидно и не было как не было говорю было я уверяю вас может быть тетрадь осталась комнате орлик нет там ничего не осталось в ту комнату мы перевели сейчас уже уже другого актёра, Василия Ильича Лихачёва.
Вы не застали его на сцене? Он в Москве в Незлобинском театре играл Ростановского Орлёнка. Это было блестяще. Вообще он считался лучшим Орлёнком не только среди русских актёров, но и среди европейских. Это талант удивительный. Я не знал, что Лихачёв здесь, говорю я. А что, вы хотели бы познакомиться? Конечно, если это возможно. Ну почему же? Если хотите, зайдём. Но я попрошу вас не заводить с ним разговор о тетради. Мы не любим нашим актёрам напоминать об утратах.
Разве только если он сам заговорит об Ольге Дмитриевне Орлик, они были дружны. Идём к Василию Ильичу Лихачёву. Идём по сверкающим паркетам, через анфилады уютнейших гостиных, уставленных старинной мебелью, увешанных полотнами знаменитых художников, Фотографиями прославленных артистов И чуть ли не каждая с дарственной надписью Или на память о посещении дома Или в знак старой дружбы Тут основательницы дома Мария Гавриловна Савина Шаляпин, Собинов, Давыдов, Варламов Фотография Чайковского с автографом Бюст Станиславского Старые афиши Портреты тех, кто здесь жил для кого этот дом стал родным домом проходя голубев здоровается на низеньком диванчике читает книгу знаменитая снегурочка виолетта лакме голос который не можешь забыть с юных лет следующий гостиной над шахматным столиком склонились задумавшись знаменитый вот он из из опер Вагнера и знаменитый Кричинский.
Знаменитый Швандия из пьесы Тренёва следит за игрой. Навстречу закутанная в пушистый платок вышла в коридор знаменитая Настасья Филипповна. Василий Ильич откладывает в сторону газету, очки, учтиво приветствует директора и меня, соединяя спокойное благородство движений с торопливой предупредительностью. На стене над кроватью во весь рост несчастный сын Наполеона Орленок, молодой Василий Ильич Лихачев. Садимся. Поговорили. Василий Ильич интересуется родом моих занятий. Ах, да, он слышал. Лермонтов, Пушкин. История русской литературы.
О, я посоветую вам, с оживлением говорит он, издать записки деда одной нашей актрисы, Ольги Дмитриевны Орлик. Они очень занимательны, интересны, написаны хорошо. Она давала мне почитать. Только заключаем условие, когда вы их напечатаете, один оттиск пришлете мне, это будет плата за консультацию. Я и сам готов был бы издать эту рукопись, говорю я со вздохом, но боюсь, что теперь это трудно. А почему? Есть подозрение, что тетрадь нечаянно сожгли.
То есть как сожгли? Лихачев встрепенулся под плитой. Боже, кто же это мог позволить себе? Дал указание инспектор. Какой инспектор? Соцстраха. Откуда же он возник? Пришел описывать имущество, оставшееся после покойной, поясняет директор. Как покойной? Я не совсем понимаю. Лихачев встревоженно приподнялся. Я только вчера получил от нее открытку. Она спрашивает, что ей делать с записками Завилейского. Кто спрашивает? Я перевожу глаза на директора.
Директор тоже смотрит с недоумением. Простите, Василий Ильич, я тоже отчасти не понимаю. Откуда же может быть открытка? Я говорю о Наталье Михайловне Крымовой, испуганно произносит Лихачев. Она только что вернулась в Москву с Черноморского побережья и отвечает мне на письмо. Недоразумение выясняется, а с ним вместе и судьба тетради. Записки Завилейского находятся в Москве у переводчицы, члена союза писателей Натальи Михайловны Крымовой.
Ольга Дмитриевна Орлик была с ней дружна и незадолго до смерти отправила эти записки ей с просьбой попробовать снова устроить их в какой-нибудь литературный архив. Записки в моих руках. Теперь можно прочесть их внимательно, можно не спеша выяснить, много ли нового содержится в них об Александре Гарсивановиче Чавчевадзе. Но прежде два слова о самом Василии Завилейском. Вы знаете, заглавие его записок сбивает читателя с толку.
Прошлое бедного Макара оказывается весьма любопытным, а сам Макар вовсе не таким простаком, каким он хочет представить себя. Сначала я подумал, что это обыкновенный чиновник, интересы которого не выходят за пределы его департамента, и ошибся. По приезде в Петербург, поступив в канцелярию министра финансов, Василий Завелейский стал посещать университетские лекции и в течение трех лет прослушал полный курс по философско-юридическому факультету.
Потом он решил окончить второй факультет, историко-филологический. Увлекся лекциями, которые читал историк Устрялов, прошел первый курс, но в это время произошла важная перемена. Его неожиданно повысили в должности и назначили стал начальником в департамент внешней торговли. От университетских лекций пришлось отказаться. Случилось все это весной 1834 года Виновником перемена, который Василий Завилейский жалел потом целую жизнь Оказался никто иной, как дядя его, Петр Демьяныч Это он позаботился о карьере племянника А связи у него были огромные и получилось Так неожиданно, но в общем спокойно сложилась судьба племянника Не в пример драматичнее была биография дяди Получив с молоду военное воспитание, Петр Демьянович по влечению интересов своих перешел к статским делам.
Он поступил в Министерство финансов и сразу же был употреблен к открытию шайки контрабандистов, которая действовала на западной границе российского государства. Назначенный начальником секретной экспедиции, он в короткий срок обнаружил контрабандных товаров более чем на 2 миллиона рублей и за это таможенные чиновники и купцы, разжившиеся на незаконной торговле, чуть не отравили его. Удачное завершение предприятия, за которое Петр Демьянович получил орден и 300 тысяч рублей, послужило к быстрому его возвышению.
Вот почему уже на другой год его назначили в Грузию начальником грузинской казенной экспедиции, где в полной мере мог проявиться его административный талант. Чего удалось ему достигнуть на этом посту, племянник не пишет. Но если несколько постараться, то с помощью адрес календарей, картотек, архивов установить это мы можем и без него. И вот выясняя, чем ознаменовались труды Петра Демьяновича Завилейского на новом поприще в Грузии, я узнал, что сразу же по приезде в Тифлис, это было в самом начале 1828 года, Петр Демьянович познакомил чиновников веренной ему грузинской казенной экспедиции с трудами, какие им предстояло выполнить.
Они должны были составить полное финансовое и статистическое, так называемое, камеральное описание закавказских провинций. Должны были произвести изучение их природных ресурсов, перспектив их экономического развития, численности и нужд местного населения. Все это сразу было поставлено широко, основательно, по-деловому. Вот в это время и познакомился Петр Демьянович с Александром Сергеевичем Грибоедовым. Тогда и стали они вместе обдумывать план российской закавказской компании.
Им представлялось, что компания должна начать широкую торговлю русскими и заграничными товарами и открыть в Закавказье первые заводы и фабрики. Сахарные, суконные, кожевенные, стекольные. что она должна развивать виноградарство, виноделие, шелководство, разводить хлопок, табак, красильные лекарственные растения. Составители намечали прокладку новых дорог, открытие школ, внедрение в сельское хозяйство новых технических средств.
Для этого правительство должно было, по их мысли, отвезти компании землю 120 тысяч десятин, причем за ничтожно малую арендную плату. Должно было предоставить монополию торговли, Право свободного мореплавания, отвоевать для компании, занятой турками, порт Батум. В качестве рабочей силы Грибоедов хотел использовать в Закавказье армянских переселенцев из Персии и русских крестьян, которые получали бы освобождение от крепостной зависимости, но с обязательством, хотя и за плату, работать на компанию 50 лет.
Компания рассчитывала получить административные права, дипломатические права, а для охраны путей к Батумскому порту даже войска. Образец выгод, которые будут получены в случае осуществления проекта, Грибоедов и Завилейский видели в экономике североамериканских Соединенных Штатов. А одной из важнейших целей компании в том, чтобы она стала посредницей в мировой торговле между Азией и Европой. Акционерами Грибоедовым мыслились закавказские помещики, закавказские купцы и русские чиновники, но без русских фабрикантов и русских купцов Другими словами, Грибоедов и Завилейский прежде всего заботились о процветании закавказского края, о поднятии его производительных сил Все это было изложено, как говорит современник, красноречивым и пламенным пером Паскевич отверг этот план И даже в том случае, если бы Грибоедов остался в живых Это ничего бы не изменило План Грибоедова противоречил интересам русской буржуазии Противоречил всей экономической и политической структуре тогдашней России В те же самые годы, когда создавался этот широкий и смелый план Петр Демьянович Завилейский познакомился и подружился с Александром Грасивановичем Чавчавадзе
А некоторое время спустя, уже после гибели Грибоедова, стал мечтать о женитьбе на вдове Грибоедова Нине Александровне, дочери Човчевадзе. Это как-то расстроилось, пишет племянник. Да, расстроилось, но не отразилось на отношениях с ее отцом, который был о молодом губернаторе самого высокого мнения. Благородство его души, писал Човчевадзе Завелейскому. Его благонамеренность, его неусыпная деятельность по многосложным обязанностям на него возложенным, его смелая справедливость ко всем безразличия лицам, особенно верное и скорое постижение вещей для него новых, чрезвычайно нравились мне в нем и час от часу усиливали мои к нему любовь и уверенность.
Он имел о Грузии самое точное представление. Я с ним подружился. Те же, кто знал Завилейского, в свою очередь все говорят, что и он очень восхвалял Човчевадзе. Это неудивительно. Човчевадзе и Завилейский люди одного образа мысли. Теперь уже ни у кого не возникает сомнений в том, что Човчевадзе разделял многие взгляды зятя своего Грибоедова и, как теперь видим, высоко ценил позицию Завилейского, недаром писал, что думает с ним одинаково.
В должность грузинского губернатора Завилейский вступил в 1829 году, когда ему не было еще и 30 лет. Это расценивалось как головокружительная карьера. Однако два года спустя последовала внезапная катастрофа. Его отрешили от должности с преданием суду. Губернатора обвинили в том, что он восстанавливал против царской администрации грузинских дворян и народ. В чем же причина? Причина заключается в том, что грузинское общество отнеслось к Завелейскому как к своему И уже одно это почиталось несовместимым с задачами, которые стояли перед царским администратором на Кавказе Удаление Завелейского с поста губернатора добивался новый наместник Барон Розен, назначенный на место Паскевича, добился Кавказский период в жизни Петра Демьяновича кончился Дело пошло в Сенат, Завилейский вернулся в столицу и ждет решения судьбы. А тем временем в Грузии открывается заговор. Многие из арестованных, хваля Завилейского на допросах, называют его своим соучастником.
Барон Розен шлёт в Петербург донесения, в которых особо подчёркивает, что Александра Чавчевадзе с Завилейским и покойного Грибоедова объединяли общие взгляды, что они находились в тесной связи. Будучи тестем покойного Грибоедова, пишет Розен о Човчевадзе, он имел в нем средства усовершенствоваться в правилах вольнодумства Завилейский же, продолжает Розен, был связан тесной дружбой с тем же Грибоедовым и сохранил до сего времени такую же с Човчевадзевским Обвинение распространяется дальше Дальше, замышленный Грибоедовым и Завилейским российской закавказской компанией, Розен видит связь с открывшимся заговором.
Если бы осуществился проект Грибоедова-Завилейского, пишет Розен, то здесь были бы Соединенные Американские Штаты, были бы свои негры, в особенности, если бы правительство отдало им 120 тысяч десятин земли, как они предполагали. Вредным почитает он и производившееся камеральное описание края К описанию таковому здесь не пришло еще время, решительно заявляет Розен Если бы не было онова, то не произошло бы, быть может, и случившегося в Грузии Таким образом, Грибоедовский план связан с грузинским заговором Грибоедов, Чавчевадзе и Завилейский представлены как вдохновители заговорщиков Дело окончено. Прямых доказательств причастности Завилейского к делу не найдено. Но так же, как и сосланный в Тамбов Чавчевадзе, он взят под строгий секретный надзор 3-го отделения.
Снова вступив на службу в Министерство финансов, Завирейский отправляется обследовать состояние сибирских губерний, женится там на 16-летней купеческой дочке с огромным приданным, возвращается в 1834 году в Петербург и снимает квартиру возле церкви всех скорбящих, а другими словами на углу нынешнего проспекта Чернышевского и нынешней улицы Воинова. широко принимает гостей, и у него постоянно бывает Александр Гарсиванович Чавчевадзе.
Да, вот это мы узнаем впервые и узнаем из тетради племянника Василия Завилейского. Теперь становится окончательно ясным, что не зря я искал ее, потому что она того стоила, потому что племянник сообщает много весьма интересных и новых сведений, Рассказывая о своих отношениях с дядей и своей 16-летней теткой У них, пишет Завилейский племянник, я познакомился с князем Александром Гарсивановичем Чавчевадзе Грузином генерал-лейтенантом и владетелем Кахети С Василием Семеновичем Легкобытовым и с Николаем по отчеству забыл Калиновским И некоторыми другими лицами, которые служили или так были знакомы дяде, когда он был грузинским губернатором И снова через 30 страниц вспоминает, что дядя познакомил его с несколькими хорошими людьми.
Кто же эти хорошие люди? Тот же Александр Гарсианович Чавчевадзе, Василий Семенович Легкобытов, тот же Калиновский и два новых имени, сочинитель Григорьев и Лысенко, который был у дяди правительным канцелярием. Фамилия Чавчевадзе не нуждается здесь в пояснениях, поэтому начнем с Легкобытова. Василий Семенович Легкобытов с молоду служил в Министерстве финансов, потом был отправлен в Грузию к Завилейскому на пост советника грузинской казенной экспедиции.
Занимался описанием восточных провинций Закавказья и по возвращении в Петербург на основе тех материалов, что были собраны им и его товарищами, написал четырехтомное исследование под заглавием «Обозрение российских владений Закавказом в статистическом, этнографическом, топографическом и финансовом отношениях». В продолжении многих десятилетий эти четыре тома будут считаться самым обстоятельным трудом по экономике Закавказья.
Иван Николаевич Калиновский А кто такой литератор Григорьев? Тоже сослуживец по Грузии. Кстати, лицо в литературе небезызвестное. Еще в юные годы Василий Никифорович Григорьев увлекся литературой, познакомился с Рылеевым, будущим руководителем Северного общества декабристов, и стал часто бывать у него. Оставался с ним наедине, толкуя о современной литературе. В ту пору Григорьев писал стихи в Рылеевском духе. ограничились. Григорьев знал и Пушкина, и Дельвига, и Грибоедова. Знакомство с Грибоедовым продолжилось на Кавказе, когда Григорьев был послан из Петербурга на службу в Грузию к Завелейскому.
В Тифлисе встречал он и Чавчевадзе и был даже позван на бал по случаю свадьбы Грибоедова и дочери Чавчавадзе Нины. Так случилось, что именно он, Григорьев, первым из русских встретил бренные останки Грибоедова у Аракса на самой нашей границе, когда гроб с телом великого драматурга везли из Тегерана в Тифлис. Описание этой печальной встречи Григорьев послал в Петербург, и оно появилось в сыне Отечества. Кроме того, в петербургских журналах в те годы печатались Его грузинские очерки, грузинская свадьба, Алавердский праздник, встреча с англичанами в Кахетии. Последнее объясняется тем, что Григорьев занимался камеральным описанием Кахетии, а заодно побывал в гостях в Цинандале, кахетинском имени Александра Човчевадзе, где был принят Ниной Александровной очень радушно.
Потом его послали в Нахичевань. Вернувшись в столицу, в прежний свой департамент, Григорьев выпустил книгу «Статистическое описание Нахичеванской провинции». Об этой книге Пушкин в своем «Современнике» 1836 года напечатал необыкновенно похвальный отзыв. Что касается упомянутого Степана Ивановича Лысенко или Лисенкова, то он действительно был в Грузии правителем канцелярии при Завелейском. И к этому времени тоже вернулся в Петербург.
Вот, оказывается, кого встречал автор воспоминаний в доме дяди своего Петра Демьяновича Завилейского. Он встречал старого друга Завилейского Александра Човчевадзе и дядиных сослуживцев и близких ему людей. Одновременно это были и приятели Човчевадзе. Калиновский, Легкобытов, Григорьев, Лысенко, удаленные из Грузии по соображениям политического порядка. Генерал Розен достиг своего. Министерство финансов вынуждено было отозвать из Грузии этих способных чиновников, ибо Розен продолжал настаивать на том, что разыскания о состоянии жителей закавказских провинций должны были породить недоверчивость, а потом и негодование.
Итак, мы узнали, что Човчевадзе и Завилейский, состоящие под секретным надзором 3-го отделения, и друзья их обоих, чиновники грузинской казенной экспедиции, это кружок кавказцев. Это близкие люди. Четверо из них даже живут сообща одним домом, столуются вместе. Вот что узнаем мы, и тоже впервые, из рассказа Василия Завилейского. Чавчавадзе, Легкобытов, Калиновский и мой меньшой дядя Михайло жили в доме купца Яковлева у Семеновского моста и сходились обедать вместе в квартире Чавчавадзе.
Кажется, все они держали общий стол, хотя повар был князя. Я обедал у них часто, а праздники и воскресенья в особенности я проводил у них. Здесь после вкусного обеда и кохетинского чавчавадзовского вина мы говорили, шутили, смеялись и читали новости политические, литературные. Читали или Легкобытов, или я, а Миша с Калиновским дурачились. Последний, хотя статский советник и бывший уже вице-губернатор, небольшого роста, толстяк, был очень веселый и смешливый человек, редко бывал не хохочет, а был очень неглуп и человек с состоянием.
Далее следует портрет Александра Чавчавадзе, которого мемуарист запомнил в его излюбленной позе. Курит себе сигару, да лежит на кушетке, задравши ноги, но всегда в сюртуке и в эполетах. Говорили, что он был владетельный князь Кахетии и был с нашими войсками в Отечественную войну в Париже, вероятно, очень еще молодым. Он был стройный, тонкий в стане, красивый очень мужчина и казался молодым, лет 33, не больше. Кажется, он шнуровался, но волосы у него были неподкрашенные, черные, и движения еще молодые.
Он, помнится, нигде уже не служил тогда, но носил и палеты, и саблю. Вероятно, он числился по кавалерии. Сын его Давыд, молодой гвардейский уланский юнкер, приходил к нему из школы под прапорщиков каждую субботу и обедал на другой день с нами, но всегда за другим маленьким столом в своем толстом мундире. Почтительность к отцу у него была удивительная. Бывало, отец скажет «Давыд», и он тотчас же отвечает из другой комнаты «Бадоно».
Но в этом ответе по интонации голоса так и звучит «Батюшка, слушай, что прикажете?» Первое, что надо отметить в этом рассказе, это чтение вслух новостей литературных и политических. За ним, понятно, должно было следовать обсуждение этих прочитанных новостей. Приятели Човчевадзе это все люди с образованием и с интересами Легкобытов окончил Московский университетский благородный пансион Калиновский воспитанник Харьковского университета Григорьев окончил гимназию Александра Човчевадзе Григорьев рекомендует как человека весьма начитанного Что мы и без него знали Но видимо в Петербурге Григорьев имел возможность сам убедиться в этом А рассказывая о жизни своей в Тифлисе И тот же Григорьев вспоминает, что чиновники грузинской казенной экспедиции любили декламировать стихи.
Поэтому совершенно ясно, журналы и газеты читаются не ради времяпрепровождения, а из интереса всей этой компании к политике и к литературе. Много смеются. Главный по этой части Калиновский и меньшой дядя Михаила Завилейский. Кто такой? Тоже из грузинских чиновников, служил в Тифлисе возле брата, в той же самой грузинской казенной экспедиции. Дом, в котором они живут, петербургского купца Савы Якулева, стоит до сих пор у Семеновского моста, угол фонтанки и улицы Дзержинского, прежде Гороховой. Теперь это номер 5981. Сюда приходит сын Чавчевадзе Давид. Он приехал к отцу из Грузии и поступил в Петербурге в школу подпрапорщиков и юнкеров в тот самый год, о котором идет речь в мемуарах Василия Завилейская, в 1834.
Все верно. Давид Човчевадзе зачислен в лейб-гвардейский уланский полк. Память у Василия Завилейского хорошая, и это неудивительно, поскольку записки представляют выдержки из его дневника. Правда, слова о корсете требуют уточнения. Шнуруется не один Човчевадзе, шнуруется все. Шнуруется император. И еще одно уточнение. В это время Човчевадзе уже 48, 49 и 50 лет. Интересны подробности в этом описании, что в Петербурге Човчевадзе держит своего повара и в избытке получает из Синандали, разумеется, в Бурдюках, свое човчевадзовское вино.
Но по существу Василий Завилейский знает о нем очень немного. Човчевадзе не просто владетельный князь. Он сын грузинского посла в Петербурге, убежденного сторонника объединения Грузии и России. В Петербурге он и родился. Крещен Екатериной Второй, Воспитывался в Петербурге в пажерском корпусе, потом отправился в Грузию. В 16 лет Чавчевадзе вовлечен в заговор грузинского царевича Парнаоза. Сослан в Тамбов, куда его потом сослали вторично.
Прощен. Вступил в лейб-гусарский полк, квартировавший в царском селе. Участвует в войне 1813-1814 годов. Дважды ранен. Вступает с русскими войсками в Париж, состояв должность адъютанта Барклая де Толли. Вернулся в столицу и в полк. Переведен в Грузию. Служит в кахете в Нижегородском драгунском полку и одно время командует им. Ушел из полка. Состоит при главноуправляющем Грузии генерале Алексея Петровича Ермолове. С началом военных действий против Турции командует отрядом и одерживает несколько блестящих побед. Сражение под Баязетом навсегда останется связанным с именем Чавчевадзе.
Василий Завилейский не знает, что Човчевадзе принадлежит к числу выдающихся грузинских поэтов, но это простительно. Генерал Човчевадзе стихов своих не печатает, о их переводах на русский язык в ту пору никто и не помышляет, и понятно, почему и современников его поэзии знают только грузины. Розан не ошибается, Човчевадзе действительно вольнодумец. То же самое думает император. Считается, что сократив Човчевадзе срок ссылки, Николай обласкал его.
Тем не менее, три года Човчевадзе живет в Петербурге, а не в Тифлисе. Очевидно, Николаев ожидает, должно пройти время для того, чтобы поэт мог возвратиться в Грузию. Надо, чтобы события отошли в прошлое. Чем вызвано это стойкое недоверие? Оно вызвано дружескими связями Човчевадзе с передовыми людьми, с выдающимся мыслителем Чаадаевым, с поэтом-декабристом Кюхельбекером, долголетней дружбой, а потом и родством с Грибоедовым.
Известна связь его с кружком прогрессивно-мыслящих офицеров, которые служили в Грузии у генерала Ермолова. Известно дружеское отношение Чавчавадзе к соснам на Кавказ, участникам декабрьского восстания. Впрочем, выдержки из дневника Василия Завилейского и по этой части сообщают нам новые данные и косвенно подтверждают связи Чавчавадзе и Завилейского с декабристами. Но сначала хочу обратить внимание на то, что Чавчавадзе не разлучается с Завилейским даже и летом.
1835 год. Михаил Завилейский снимает дачу под Петербургом в Лесном. И у него собираются и постоянно обедают почти все кавказцы. Кто такие? Князь Чавчавадзе, Калиновский, Легкобытов. Впрочем, тут появляется фамилия новая – Вышеславцев. Он тоже бывал иногда у дяди Михаила Демьяныча. Можно уже предвидеть. Вышеславцев Павел Сергеевич, чиновник грузинской казенной экспедиции. Составлял описание уезда Тифлисского и города Тифлиса.
Это тоже один из петербургского окружения Чавчевадзе. Важнее другое. Там же в лесном, на даче у дяди Михаила Демьяныча, Василий Завилейский дважды встречается на званых обедах с Павлом Бестужевым. Кто же такой Павел Бестужев и откуда это знакомство? Ответим. Павел Александрович Бестужев это младший брат знаменитого писателя-декабриста Александра Бестужева-Марлинского и декабристов Николая Бестужева, Петра Бестужева и Михаила Бестужева.
Павел воспитывался в Петербурге в артиллерийском училище. И был уже в офицерском классе, когда произошло декабрьское восстание, в котором приняли участие четверо братьев его. Все четверо арестованы. Несколько дней спустя арестованный Павел. Поводом послужила найденная у него книжка полярной звезды, альмонаха, которую издавали его брат Александр Бестужев-Марлинский вместе с Рылеевым. С 17-летнего юноша заключают Бобруйскую крепость, проходит год и его переводят юнкером на Кавказ, где он сражается в персидском и в турецком походах с отличной храбростью и, между прочим, участвует во взятии Арзрума.
Под Карсом Павел встречается с братом Петром, под Ахалцехом судьба разлучает их снова, и снова они встречаются в Тифлисе у Грибоедова. Вскоре к ним присоединяется брат Александр, которого перевели на Кавказ из Сибири. После окончания походов в Тифлисе оказались одновременно кроме братьев Бестужевых и другие участники декабрьского восстания. Это Михаил Пущин, Оржицкий, Мусин Пушкин моряк, Кожевников, Вишневский, Гангеблов, которые проживают тут в Тифлисе законно и незаконно.
К их компании примыкают гвардейские офицеры, прикомандированные кавказским полкам, и все они видятся с Чавчавадзе. Его дом всегда открыт для гостей, и декабристов встречает здесь особо радушный прием. Даже в кавказской ссылке Бестужевы не оставляют литературных занятий. Я не говорю о Марлинском, он навсегда прославил себя блистательными романтическими рассказами о кавказской войне и о горцах. Но пишет и Петр Бестужев, и Павел, который будет потом печатать в Петербурге свои интереснейшие статьи.
Проявился его талант и в другом. Павел Бестужев изобрел прицел к пушкам, и этот прицел введен во все артиллерии под наименованием Бестужевского прицела. Это дало ему чин поручика, дало орден и разрешение вернуться в столицу. В Петербурге он получил в свои руки журнал для чтения воспитанников военно-учебных заведений и в год смерти Пушкина перепечатал на страницах этого органа отрывок из пушкинского путешествия в Арсрум, а еще раньше статью о военных действиях в Турции, где неизвестный автор с похвалой упоминает имя генерала Александра Човчевадзе.
Вот что пишет Василий Завилейский о встречах с Павлом Бестужевым. служил юнкером Куринского егерского полка. Кажется, он был сослан туда вместе с декабристами. Помню, что во время этих обедов иногда пели и плясали цыганки. Веселое было время. К сведениям нашим о Павле Бестужеве эти стройки прибавляют немногое, но самый факт, отмеченный Василием Завилейским, очень существенен. Он служит для нас подтверждением тех коротких дружеских отношений, которые установились с декабристами, прежде всего с Бестужевыми, у Александра Чавчевадзе и у этих русских людей еще на Кавказе в Грузии.
Теперь уже нетрудно сделать окончательный вывод, что интересы и взгляды кавказцев, собиравшихся у Петра и Михаила Демьяновича, отвечали интересам и взглядам самого Чавчевадзе. Не стал бы так неразлучно с ними дружить этот высокоталантливый и независимый человек. Вот почему дружеское отношение его к сотрудникам Петра Завилейского может служить аттестацией и их прогрессивных взглядов. Отношения, завязавшиеся с ними в Тифлисе, продолжены в Петербурге, куда к 1834 году возвратились почти все сотрудники Завилейского по грузинской казенной экспедиции.
Познания их, приобретенные в годы их службы в Грузии, в Туне не пропадают. Можно пойти несколько дальше, для этого надо бы заглянуть в энциклопедический лексикон Плюшара. В 1834 году петербургский издатель Адольф Плюшар задумал выпустить многотомный энциклопедический лексикон. К созданию этой первой русской энциклопедии решено было пригласить лучшие научные и литературные силы России. Главным редактором был выбран журналист Николай Иванович Греч. Первый том вышел в 1835 году. Особое внимание редакция обращала на русскую часть издания, на статьи по русской словесности, русской истории, законоведению русскому, по географии России, по ее экономике.
Много мест отводилось жизнеописанием русских людей. Рекомендуя географические статьи лексикона, редакция сообщала, что статьи о Кавказе... Остановимся, чтобы обратить внимание на два знакомых нам имени. Статьи о Кавказе сообщены Василием Никифоровичем Григорьевым и Василием Семеновичем Легкобытовым, занимавшимися исследованием и описанием Кавказа по поручению начальства. Если же заглянуть в перечень подписчиков на энциклопедический лексикон, то мы без труда обнаружим еще одно знакомое имя. Подписались генерал-майор князь А.Г. Чавчевадзев.
В статье о Кавказе для лексикона Плюшара пишутся в годы, когда Чавчавадзе, знаток Кавказа, высокообразованный человек, владеющий языками грузинским, русским, иностранными языками, живет в Петербурге общим хозяйством с легкобытовым, когда они вместе читают газеты, обсуждают все новости и естественно говорят о статьях, предназначенных для печати. Может ли быть сомнение в том, что Чавчавадзе просматривает эти статьи, подает советы друзьям? Ну, давайте подумаем.
Если Василий Завилейский, скромный министерский столоначальник, по протекции дяди, мог попадать на литературные вечера в доме Греча, мог ли прославленный генерал, тесть Грибоедова, крупный поэт Чавчаваззе, живя в Петербурге целых три года, 1934, 1935, 1936, половину 1837 года, мог ли он не видеть никого из писателей? Нет, это просто еще не исследовано. Поверить в это нельзя. Вспомним, именно в 1836 году, когда Чавчевадзе находится в Петербурге, Пушкин печатает в «Современнике» свое путешествие в Арзрум, а в предисловии к нему упоминается генерал Чавчевадзе.
И вот мы должны уверить себя, что за три года Чавчевадзе ни разу не встретился в Петербурге с Пушкиным. Даже если бы они были незнакомы между собою, три года очень значительный срок Но ведь имеются веские основания считать, что они и прежде были знакомы Они могли и должны были встретиться в 1829 году Когда Пушкин, совершая свое путешествие в Арзрум, на две недели останавливался в Тифлисе И, как он сам пишет, познакомился с тамошним обществом Пушкин не называет имен, но мы-то знаем, кто был виднейшим лицом в тогдашнем тифлистском обществе.
Александр Гасиманович Чавчевац. Ну ладно, допустим даже, что почему-то не встретились. Но на обратном пути Пушкин снова останавливался в Тифлисе, и его приглашали в гости на перебой. «Здесь остался я несколько дней, — пишет Пушкин, — в любезном и веселом обществе. Несколько вечеров провел я в садах при звуке музыки и песен грузинских. Это было две недели спустя после похорон Грибоедова, и Чавчевазов в те дни находился в Тифлисе, это уж нам точно известно.
Правда, тогда над его домом тяготел в траур. Но именно поэтому Пушкину, хорошему знакомому Грибоедова, надлежало нанести визит его вдове и его тестью и выразить им сочувствие. Если бы он даже и не был с ними знаком, этого требовало уважение к грузинским обычаям, требовали, наконец, дружеские чувства к убитому. Это соображение высказал наш великолепный поэт, ныне покойный Георгий Николаевич Леонидзе. Пушкин восхищался умом Грибоедова, писал о нем, как о человеке необыкновенном, как о выдающемся деятеле государственном.
Имя его Пушкин ставил среди первых поэтов. Тифлис в ту пору маленький город, если сравнивать его с современным. Меньше двадцати тысяч жителей. Сопоставляя все эти данные, думаешь, Пушкин должен был навестить дом Чавчевадзе, даже если бы и не был знаком. Да, но ведь считается, что они встречались еще в ту пору, когда Пушкин учился в царскосельском лицее, а Човчевадзе служил в царскосельских гусарах вместе с Петром Чаадаевым, с Петром Каверином, которым Пушкин убегал, чтобы провести время в пылких беседах, а потом писал к Чаадаеву послания в стихах.
Нет, еще не найдены прямые доказательства знакомства Човчевадзе с Пушкиным, но ведь и не все еще обнаружено, не все исследовано. Не все прочтено. Мемуары и письма людей того времени, которые могли знать поэтов. Вот нашлись же записки Василия Завилейского, и другие найдутся. Уверен. Сколько в одних государственных наших архивах лежит еще непрочитанных писем? Тысячи, десятки тысяч, сотни. А изучена лишь малая часть. А сколько существует семейных архивов, непрочитанных еще воспоминаний и дневников?
Кстати, в то самое время, когда в Петербурге живет Човчевадзе, туда чуть не каждый день приезжает из царского села Лермонтов. Лермонтов бывает у своей тетки Просковья Николаевны Ахвердовой. На адрес Ахвердовой в Петербург поступают из Тифлиса письма для Човчевадзе. Она близкий друг этой семьи еще по Тифлису. Човчевадзе жили в ее доме в продолжении 15 лет. Она воспитала Нину Чавчевадзе, сосватала ее с Грибоедовым. Лермонтов в 1836 году собирался поселиться с бабушкой в ее квартире.
Ну как утверждать после этого, что Чавчевадзе в Петербурге не мог встретиться с Лермонтовым и с Пушкиным? Можно ли нам успокоиться? Можно ли отказаться от поисков? Разумеется, нет. Но выдержки из дневника Василия Завилейского кончились. И на этом должен сегодня окончиться наш рассказ.