Первый голос.Дорогие товарищи, глубоко уважаемая Вера Павловна, с чувством естественного волнения выполняю я поручение Президиума Центрального Дома Работников Искусств, открывая сегодня вечер, посвященный памяти Григория Львовича Рошаля. И не только потому, что знал его на протяжении многих лет, И не только потому, что имел счастье в течение года быть одним из его помощников на одном из фильмов, но и потому, что считаю, и эту точку зрения разделяет наша комиссия кино Центрального дома, что вечер памяти Григория Львовича является заметным событием в жизни нашего искусства.
Дело в том, что мы проводим вечера, стараемся, чтобы их было больше, считаем это делом в высшей степени справедливым и нравственным, как можно больше вечеров в памяти деятелей нашего искусства, нашей комиссии деятелей кино. Но среди тех, о ком мы стараемся вспомнить, что является делом нашей совести, особое место занимают первостроители советского кино. Но дело в том, что это поколение, к которому относился Григорий Львович, это поколение всегда останется уникальным, всегда останется неповторимым.
И наше уважение к этому поколению является уважением особого толка. Ибо Григорий Львович относится к числу той когорты деятелей советского театра и кино, которые были создателями советской социалистической культуры, которые строили советские театры и кинематограф в эпоху октября и первых послеоктябрьских лет. Их заслуги бесценны перед нашей историей, перед нашим народом. Мы вспоминаем Григория Львовича сегодня и потому, что этот художник, этот замечательный режиссер, сделавший так много и так интересно, был еще необыкновенным человеком.
В наш довольно прагматический век, в эпоху большой, так сказать, суеты и беготни среди работников искусства, порой у нас не остаётся времени на то, чтобы воздать должное такого рода людям. Не только их заслугам и вкладу, но и их высочайшим человеческим качеством, их необыкновенному нравственному облику. И вот в контексте нашей жизни, мне бы и хотелось подчеркнуть и на этом завершить, чтобы передать слово нашему основному докладчику, особо две черты, это высочайшую доброжелательность Григория Львовича к людям и его высокую образованность и подлинную интеллигентность.
Это те черты, которые не выдаются вместе с дипломом, обычным или красным, а которые приобретаются в результате общения с определенными людьми и в результате огромной работы по своему духовному самосовершенству. Вот таким человеком был Григорий Львович. Ведь удивительно, когда смотришь историю поколения, создавшего советский театр, советскую кинематографию, то обращаешь внимание, что там не так уж было много людей с дипломами о высшем или высшем специальном образовании.
Но это были люди в высшей степени образованные. И нашему поколению, последующему, так сказать, условно называя военному поколению и следующему поколению есть очень много чему учиться и в плане профессии, и в плане человеческих качеств, и в плане вот этой высокой культуры, которая была присуща Григорию Львовичу. Позвольте открыть вечер, посвященный памяти выдающегося советского кинорежиссера, видного деятеля нашей отечественной культуры, лауреата государственных премий СССР, народного артиста Советского Союза Григорий Вовича Рошали.
Позвольте предоставить слово заслуженному деятелю искусств РСФСР,
Второй голос.Дорогие товарищи, я сегодня выступаю не столько как исследователь, сколько как друг Григория Львовича Рашаля, бывший свидетелем его работы в течение многих лет. Я бы хотел прежде всего сказать, что жизнь Григория Львовича Рошаля в искусстве, в нашей культуре неотделима от творческой жизни его друга, его товарища, его жены Веры Павловны Строевой. Я бы хотел, чтобы первые слова приветствия в этот день были обращены к Вере Павловне, которая находится среди нас.
Здесь у меня есть разные записи, к которым я должен был обратиться. Но сейчас я хотел бы начать рассказ с одного скромного современного события в нашей литературе кинемографической. С выхода книжки, по-моему, прекрасной книжки Федерико Феллини «Делать фильмы». ...жизнь режиссера, делать фильмы. Я думаю, что Григорий Львович Рошаль в своей жизни написал эту книгу «Делать фильмы». Он всю свою жизнь посвятил нашей культуре и полнее всего выразил в том, что он делал фильмы.
Вот этот пафос его жизни и составляет нашу гордость, национальную советскую гордость, нашей культуры, нашего кинематографа. И эта его деятельность находит признание среди зрителей у нас и за рубежом, и среди деятелей искусств. Если бы не было этого трепетного уважения к Григорию Львовичу Рошалю, то вы бы на этой сцене не видели бы сейчас цвет нашего актерского творчества, наших художников, пришедших сюда для того, чтобы сказать свое слово о нем.
Он начал, Григорий Львович, свой путь в искусстве с полемики. Он начал свой путь с полемики. В Кисловодске, куда забросила его судьба в 20-е годы, он поставил спектакль, в котором зрительный зал сливался со сценой. В заключении спектакля зрители танцевали, и также танцевали актеры. А потом устраивалось шествие в городе, которое было как бы карнавальным шествием и театральным шествием. Это было шествие, выброшенное за стены сцены, за стены театра.
И когда мы сейчас видим в нашем современном советском театре то в одном, то в другом, то в третьем, Вот эти попытки связать зрительный зал с сцены, это ведь продолжение того, что начинали эти наивные, эти пылкие юноши и девушки в те далекие годы. Я недавно был в Ташкенте на спектакле молодежного экспериментального театра. Там именно это и делается. И так же это делается и в других молодежных экспериментальных театрах. И это делалось в Мирхольдах, и это делается в некоторых современных театрах.
И это заметил Луначарский. Луначарский пригласил этого молодого человека в Москву, и он начал работать в педагогическом театре, в мастерской педагогического театра. Он начал ставить спектакли, и одним из первых спектаклей был «Недоросли». Были и другие очень интересные попытки создать совершенно нового типа представления Вот в рамках этого педагогического театра И в то же самое время Григорий Иванович Рошаль начал работать Как председатель такого совета по художественному воспитанию Как станция художественного воспитания она называлась Для того, чтобы сразу же обратить внимание на воспитание нового зрителя открытого революции, приобщенного революции к новой жизни.
Собственно говоря, он и является родоначальником той системы эстетического воспитания, которую мы сейчас пытаемся развернуть в нашей стране в связи с реформой школы, в связи с теми большими событиями, которые происходят в нашей жизни. Это все начиналось тогда. Все начиналось с театра. И постепенно Рошаль почувствовал, что рамки театра ему недостаточно для того, чтобы передать вот этот всплеск народной жизни, эти масштабы мышления, масштабы замыслов.
И тогда, естественно, путь его привел кинематограф. Как это было и с многими другими, начинавшими в театре. Как это было с Пыриум, с Деганами, другими режиссерами нашего раннего кинематографа. И тогда он пришел в кинематограф. И его первой постановкой были «Господа Скотинины», то есть было продолжением того, что он начинал в театре, когда он начинал ставить «Недоросля». Он поставил «Господа Скотинины». Это было сделано не совсем по фан-визину. Это было сделано совсем, может быть, даже не по фан-визину.
И очень легко упрекать за то, что что-то намеченное в пьесе развернуто, а что-то важное опущено, важное читателю пьесы, потому что нужно понять психологию людей этого времени. Они полемизировали, им казалось, что произведения, созданные при старом строе, искусственно отодвигали на дальний план жизнь крепостных, жизнь народа, что именно эти вот даже пунктирно намеченные элементы нужно развернуть. И даже в «Господа Скотининых» Тришко занимался сочинением стихов, потому что вообще Рошаль во многих своих картинах показывал людей, созидающих художественные ценности.
В этой картине снималась Масолитина, она создавала замечательный образ. Были другие выдающиеся актеры. И все это подчинялось вот той крупной задаче показа народной жизни, которая была поставлена в то время. Я еще вернусь к вопросу об экранизации в связи с другими картинами Григория Львовича. И в то же время это было школой овладения монтажом. Нужно было создать картину, которая строилась бы из отдельных кадров, чтобы кадры склеивались в нечто целостное, гармоничное, чтобы театральная культура путем интереснейших поисков, часто вслепую, а часто и в открытую, чтобы эта театральная культура преобразовалась в кинематографическую культуру.
И, может быть, для того, чтобы составить представление, хоть небольшое представление о знаках, по отдельным кадрам, знакам этого большого произведения, я бы хотел, чтобы вы сейчас посмотрели небольшой фрагмент, и мы продолжим наше размышление.
Первый голос.Господа Скотинины, фрагмент, пожалуйста.
Второй голос.Очень современно всё воспринимается. Согласны? Вы знаете, эта картина вызвала очень острое, очень острое, может быть, сегодня что-то нам покажется и наивным в ней, но она вызвала такие споры, какие мне напоминают сегодняшние статьи в литературной газете по поводу жестокого романса. Я думаю, что даже жестокий романс, споры про жестокого романса далеко еще от того, что творилось на экране в связи с тем, что сделал Рошаль в этой картине.
Но один был человек, он выражал мнение очень многих зрителей и критиков, который нашел все это несущественным, написал письмо Рошалю, письмо это следующее содержание. Дорогой товарищ Рошаль, обстоятельства обернулись так, что несмотря на все желания, я не смогу принять участие в открытой дискуссии, посозданной вами в высокохудожественной картине. Желаю вам успеха и в дискуссии, и перед публикой у нас и за границей, и перед прессой. Ваш Луначарский.
Красные цветы. Вот этот прогноз оказался действительным. И когда у нас ругают критику, а я часто есть за что ругать, я всегда думаю, что критика может сделать очень благое дело, когда она в хаосе поисков и метаний молодежи или старых мастеров может увидеть то, что необходимо нашему времени, что необходимо будущему. Таким критикам был Луначарский. Следующая картина, через год поставленная Григорием Львовичем, называлась «Его превосходительство». В этой картине, поставленной в 1927 году, в основу этой картины был положен подлинный факт покушения сапожника Гирша Леккерта на жизнь виленского губернатора Девалю.
В сценарии написал, как и к той картине, Строева и Серафима Рошаль. На этой картине помощником, ассистентом у Рошаля был Марк Донской, впоследствии создавший много замечательных картин, в том числе и трилогию по Горькому. Вот, в этой картине впервые снимался Черкасов, Николай Черкасов, в очень маленькой роли. Но главное, основное ведущее место занимал Леонидов. А Леонидову с трепетным душевным Рошаль думал предложить сразу две роли.
И губернатора, и раввина. Он ожидал отпора, а Леонидов согласился, сыграл обе роли. И в этой же картине снималась Синельникова. Мы сейчас посмотрим фрагмент из этой картины и пойдем дальше. Значит, в этих двух картинах были заложены основные принципы работы Рошаля, определивший весь его дальнейший путь. Во-первых, очень четкость взгляда на жизнь, четкость позиций, из которых, в частности, решался очень сложный комплекс национальных вопросов в этой картине.
Она до сих пор остается примером правильного классового анализа национального вопроса, как часть революционной борьбы, классовой борьбы. В этих двух картинах было очень важно привлечение очень крупных актеров и создание им кинематографической судьбы. В то время в кино было увлечение теорией и практикой типажа, и Пудовкин, и Рошаль были теми, кто протазанов, кто ломали эту практику, и которые утверждали приоритет актера как воплотителя характера на экране.
И очень важным элементом этой картины было создание определенных принципов изобразительного решения. Здесь Григорий Львович работал с оператором Козловским, впоследствии он работал с Фельдманом, потом он работал с Косматовым, и каждый из этих операторов создавал свой стиль, свою манеру, и наши студенты в Авгике изучают сейчас изобразительное решение этих фильмов, как пример очень высокого профессионализма и понимания внутренней структуры фильма, ее внутренних движений.
И тоже относится к работе с художником, декоративного решения картины, костюмы, грим и все прочее. В последние годы Григорий Львович работал с Шпинелем, с тем художником, с которым и Эйнштейн работал, и с Иваном Грозным. И в этом смысле заслуги его неоценимы. Его следующей картиной была «Саламандра», поставленная в 1928 году. Эта картина уже снималась на киностудии «Межрапомфильм», что-то называлось «Межрапомрусь» сначала.
Эта картина была посвящена жизни ученого, который подвергался гонениям в условиях вымышленной страны, но в общем предполагался в условиях зарождающегося фашизма. Вот что очень любопытно было, что эта картина как бы обнаружила поницательность художника, смотревшего вперед и наблюдавшего тревожные явления в жизни мира. Он на них откликался. И в этой картине тоже соблюдался тот же принцип сочетания крупного актера, там в главной роли снимался немецкий актер Гецке, и с подлинными участниками событий.
Ученый по ходу развития событий этой картины приезжает в Москву и встречается с Луначарским. Кому сниматься в роли Луначарского? После долгих дебатов и решений сложных психологических проблем согласие дал Луначарский. Он сам снимался в этой картине. Вот сценарий этого фильма написал Луначарский вместе с Георгием Гребнером. Это был очень крупный сценарист. И они, он вместе с Луначарским создали, по сути дела, один из первых, наряду с «Матерью» и другими крупными произведениями того времени. Они создали пример действенной и творческой роли слова еще в немом кинематографе. Сейчас мы посмотрим фрагмент из этой картины.
Первый голос.Пожалуйста, Саламандра.
Третий голос.Я хочу только сказать, что у нас в зале находится второй оператор этого фильма, товарищ Шеленков, которого я от души приветствую.
Первый голос.Альсан Владимирович Шеленков один из ведущих советских кинооператоров четырежды лауреат государственной премии заслуженный деятель искусств много очень сделавший замечательных советских фильмов в том числе фильм Райзмана коммунисты мне хотелось бы чтобы он занял место в нашем резиденции
Второй голос.и все началось с Рошаля
Третий голос.в зале имеется дочь Ночь Анатолия Васильевича Ирина Вуначарская.
Первый голос.Пожалуйста, Илья Вениаминович.
Второй голос.Продолжаем, да? На этом заканчивается характеристика немого периода жизни Григория Львовича Рошаля. Первое крупное его произведение звукового кино была «Петербургская ночь». Картина, созданная по Достоевскому. И тогда Григорий Львович Рошаль вступил в союз с Кабалевским, создавшим великолепную музыку к этому фильму. И в этой картине предстала прекрасная плеяда актеров, во главе с Добронравовым, игравшим главную роль. И я помню, что Василий Иванович Качалов сказал, что ему понравилась эта, ему очень понравилась эта картина, он в ней почувствовал Достоевского и почувствовал Блоковскую Россию, и Достоевскую, и Блоковскую Россию.
Я скажу только несколько слов об этой картине, а во всех остальных есть те, кто находится среди нас и могут сказать свое слово об этих картинах. Я только скажу несколько слов о «Петербургской ночи». Она создавалась, эта картина, на основе неточки Незвановой и «Белых ночей». Шло соединение двух произведений Достоевского. Это еще одно напоминание того, что общение с литературой должно быть прежде всего честным и творческим, а конкретные формы могут быть разнообразными. И в этой картине есть отступления, которые могут показаться академическому окому чем-то подозрительным, но они направлены на то, чтобы создать великую правду о России, ее культуре, ее социальном строении.
— Я сделаю одно только маленькое отступление, чтобы мы вспомнили о том, как бывают неоднозначные пути экранизации литературных произведений. Есть три экранизации матери Горького. Первую поставил Разумный в 1919 году, это было еще в эстетике дореволюционного кино. Вторую поставил Пудовкин. Ясное есть. Он чувствовал, что сделано отступление, но он понимал, что нужно пробовать. И в результате возникла великая картина «Мать».
А после этого в языковом кино стали говорить о том, что в «Матери» пропущена деревня, пропущена то-то, пропущена другое. Надо сделать все по букве. И сделали эту картину. И она забыта, ее никто не смотрит. Она просто стала таким иллюстративным сколком с повестью, не очень важным. Поэтому здесь очень важен честный подход. Здесь нужно находить решение, которое адекватно первоисточнику, и занимать здесь такие буквоедские позиции чрезвычайно трудно.
Вот «Петербургская ночь» явилась крупным произведением советского языкового кино, она явилась одной из той картин, которая прокладывала новые пути в искусстве. И она получила признание у нас, и она получила признание в Венеции на международном фестивале, это было одно из первых крупных завоеваний советского кино за рубежом. Я хотел еще сказать несколько слов в связи с... ну прекрасная есть трилогия по Алексею Толстому, вы знаете, это прекрасные картины, здесь есть живые участники этих картин, они скажут несколько слов.
Я хотел сказать несколько слов о зорях Парижа и семье Пенгейм, этих крупных явлений в жизни биографии Рошаля. Зори Парижа сейчас фактически единственная картина, посвященная Парижской коммуне. И когда наступает 18 марта, годовщина Парижской коммуны, это по телевидению показывает Зори Парижа. Больше другого нету. Я помню, в Доме кино, после выхода этой картины, через 2-3 года, было собрание, на него приехал испанский поэт Рафаэль Альберти.
И он выразил благодарность советским кинографистам за то, что эта картина участвовала в их борьбе. Еще я хотел сказать о семье Пенгейм. Этим очень поставленным по произведению Фейхтвангера, с участием Фейхтвангера. Он много писал и корректировал сценарий, и помогал очень, и был другом этой картины. В ней снимались молодые наши актеры школы мастфильма. Снимался Балашов в главной роли. Очень интересное решение нашел Михаил для скромной роли там ассистента ученого. Я только хочу сказать, что в этих картинах было предощущение того, что нужно сказать человечеству об опасности, которая грозит миру. Вот семья Пенгейм была таким наиболее жестким, наиболее значительным предупреждением грозящей стороны фашизма опасности.
Она была из тех картин, которые мобилизовывали наше внимание, наши силы на предстоящее отражение фашистской опасности. Я в этой связи только скажу одно замечание, и на этом я закончу свое выступление. Вот мы все следим за шахматным матчем между Каспаровым и Карповым. Нас многих удивляло и, может быть, занимало то, что есть большое количество ничейных партий. И специалисты нам объясняли по телевидению, что в шахматах ничейный результат может быть и очень полезным, может создать психологический перевес, может создать, проверить какие-то варианты, может создать некоторые острые ситуации и так далее, и так далее.
И это так и есть на самом деле. Ничейный результат в шахматах может быть полезным. Ничейный результат в искусстве невозможен. Ничейный результат – это поражение. Если ничейная картина выходит, то создается символ вокруг автора или вокруг студии. И мы долгое время не могли развеять эту символику вокруг студии Довженко, которая уже давно стала другой, а все еще боятся картин со студии Довженко. Потому что были ничейные картины.
Вот у Григория Львовича был свой путь в искусстве, были свои вершины, были картины, которые давались легче, которые давались труднее. Но у него никогда не было ничейных картин. Он всегда был художником. И в этом его великая заслуга перед временем и перед будущим. И еще я хотел сказать, что, о чем сказал наш уважаемый председатель, в нем было обаяние личности. Он никогда не был скучным человеком. Вы не представляете, сколько стихов сочинил этот человек. Он капустики мог бы написать на все вечера цедри. И писал их прекрасно.
И когда Сергей Михайлович Эйнштейн делал свои потрясающие зарисовки, то он их отправлял Григорию Львовичу Рошалю, потому что Рошаль мог оценить, мог почувствовать юмор, мог почувствовать гротеск, мог почувствовать остроту. Это был веселый, прекрасный человек. Страшно, когда в искусстве работают мрачные люди, не умеющие улыбаться. Он умел улыбаться, он умел радоваться, он был окружен актерами, которые его любили, и часть которых пришла сегодня была.
Он был окружен кинолюбителем, которые молились на него, потому что он открыл им пути для самодеятельности. Его любили и студенты, с которыми он занимался в Институте культуры и в Авгике. Его любили все мы, которым судьба подарила счастье общаться с ним.
Первый голос.— Разрешите предоставить слово соратнику и ученику Григория Львовича по годам его театральной юности, театральному режиссёру, заслуженному деятелю искусств РССР, лауреату Государственной премии СССР, профессору Абрам Зиновичу Акунчикову.
Четвёртый голос.Дорогие товарищи, я буду говорить о первых годах пребывания Григория Львовича в Москве. С тех пор прошло более 60 лет. 21 июня 1922 года открылась опытная мастерская педагогического театра, который руководил Григорий Львович. Помещалась эта мастерская в подвале дома Перцева у Причисинских ворот почти против храма Христа Спасителя. Ну, теперь это бассейны. Шутку говорили, что мы работаем у храма Христа за пазухой. Вы входили в темные парадные, проходили вестибюль, входили во двор, а дальше вам говорили, во дворе налево, второй поворот направо, и не доходя до помойки, идти вниз по лестнице.
И, наконец, вы попадали в подвал, в котором половина, где помещались зрители, был ковёр и небольшой помост. Помещалось тогда в этой половине подвала примерно 60-80 человек. В другой половине была сцена. Занавеса, конечно, не было. Вот в этом подвале были поставлены Григорий Львовичем, лекарь по неволе, инженер Симптон. Потом мастерская переехала в другое помещение, в дом Поленова, у зоопарка, а в 1925 году нас соединили с театром детским, который помещался в Альказаре, на площади Маяковского, теперь этого здания нет.
Рассказывать вам о работе и о спектаклях опытной мастерской педагогического театра я не буду, потому что об этом очень хорошо написано самим Григорием Львовичем в своей книге «Кинолента жизни». Я расскажу вам о том, чего нет в книге Григория Львовича. Ну, во-первых, все мы, актёры, а нас было человек 15, получали одинаковое маленькое жалование, которое хватало только на скудное существование. Но мы, не считаясь ни со временем, безотказно работали, а иногда и по ночам.
Так жил, так работал сам Григорий Львович, и так работали мы. Вот для примера о том, как мы работали. Я расскажу вам, что не написано Григорием Львовичем. В нашей мастерской существовала в 1924 году рабочая группа. Это были совсем молодые ребята, девушки, прямо со школьной скамьи, фабзайчата. С ними актёры мастерской вели воспитательную работу. И вот в этой рабочей группе было немало очень хороших людей, которые впоследствии стали знаменитыми людьми.
Например, в группе был Саша Крейн, который стал Александром Кроном, драматургом. Ну, вы все знаете, что он написал и кандидат партии, и глубокую разведку, и офицер флота, и так далее, и так далее. Так вот, в 1925 году эта группа выехала на практику в город Корчеву. И вот как Александр Крон описывает эту поездку. Жили мы в помещении местной школы, спали на снегах, сами готовили себе еду на сложенном из кирпичей очаге и за два месяца внесли немалый переполох в устоявшийся быт корчевян.
Наша летняя практика заключалась в том, что мы с помощью райкома комсомола подготовили общегородское театрализованное представление под названием «Стенька Райзен», в котором участвовали более тысячи человек, а зрителями были все жители города. — События развивались на воде и на суше, а в заключении мы с позволением местных властей сожгли на середине реки, предназначенной на слом, старую баржу. Уже темнело, и зрелище получалось внушительное.
Думаю, что сколько стояла Корчева, столько лет о нас вспоминали. К слову сказать, Корчева простояла недолго. Когда начали строить канал «Волга-Москва», Корчева был затоплено и теперь покоится на дне водохранилища. Я привел этот пример только для того, чтобы представить себе, какую огромную работу опытная мастерская педагогического театра вела в то время. Могу еще напомнить о представлении, которое давала мастерская на паперте Храма Христа Спасителя в детских домах и так далее.
Почему я об этом вспоминаю? Для того, чтобы сказать, что Григорий Любович создал в те годы не только интересный коллектив, но он создал в первую очередь интересный театр, который охотно посещался и взрослыми, и детьми. Вот у меня чудом сохранилась запись людей, зрителей, которые посещали театр. В этих записях есть детские коллективы, это колонии беспризорных, школы, пионеротряды и взрослые. Это «Вход и масс», «Центральный комитет РКСМ», «Всеукраинские педагогические курсы», «Академия социального воспитания» и многие-многие другие учреждения.
Естественно, что спектакли посещали еще и критики, о чем свидетельствует довольно большая пресса, которая появилась в газетах и в журналах. Что хочется особо отметить? Прежде всего, неуёмный творческий талант Григория Львовича. Он был настоящим проповедником новой жизни, передовых идей своего времени. он всегда в каждой своей работе вел неустанную борьбу с идеологией врагов. Он был страстным борцом нового общества. Вот таким мы знали Григория Львовича все пять лет до его окончательного перехода на работу в кино.
И мы, его ученики и соратники, всегда сохраняем огромную благодарность своему учителю и другу. Думаю, что это дало право Григорьевичу сделать такую надпись на подаренной мне книге. Дорогому другу на путях всей киноленте жизни. Вот спасибо ему за это. Быть другом Григория Львовича – большая честь. Вот этой честью я и горжусь.
Первый голос.Сердечно благодарю Абрама Зиновича и разрешите предоставить слово вне очередного сообщения, как всегда, конечно, Иосифу Леонидовичу Пруту.
Пятый голос.Я бы не посмел задерживать ваше внимание, задержу его минутки на 4, если бы не предыдущий пожилой человек, который думает, что он старше всех здесь. Значит, сегодня было бы 65 лет моей дружбы с Григорием Львовичем. Это была дружба чистая, настоящая. Ну, все мы были тогда людьми очень странными. Достаточно вам сказать, что Григорий Львович квартировал в бывшем институте для благородных девиц. Уже странно. Подвал, в котором шла пьеса «Ле мельсаме ль гриви» Мольера, это был все-таки не просто так себе подвал, значит, налево-направо, а там когда-то была все-таки летучая мышь.
Это тоже немаловажно. Значит, что касательно, значит, предыдущего товарища, то я вспоминаю среди учеников, значит, как-то я пришел туда, и вот мальчик, ну, молодой человек был, я говорю, кто это такой? Говорит, это мой ученик Акунчиков, вот он, значит, стал потом большим режиссёром, это всё правда. А потом, значит, Гриша женился на Верочке Строевой. Значит, это было, он тогда тоже квартировал в этом самом доме для благородных девиц.
Значит, она была уже пожилая женщина, ей было неполных 19 лет. Потом, не зная, что-то произошло, мы оказались с Гришей в Кисловодске, ждали Веру, но почему-то приехал Владимир Яхонтов. Что касательно меня, то я хотел бы, чтобы вы знали, что я его очень любил, он меня любил, и любил он меня еще и потому, что из 20 примерно 5 фильмов, для которых я написал сценарий, я для него не написал ни одного. Поэтому наша дружба была чистой, настоящей и подлинной, и я его не забуду никогда.
Первый голос.Большое спасибо, Иосиф Леонидович. Сейчас, в связи с тем, что нам предстоит увидеть небольшой фрагмент из фильма «Зори Парижа», мне хотелось предоставить слово одной из участниц этой картины, заслуженной артистки республики, Нине Ульяне Алисовой.
Шестой голос.Я прошу меня извинить.
Первый голос.Речь идет об академике Иване Павлове. Ну хорошо, Нина Ульяновна все равно достаточно хорошо и много знает Григория Львовича, она все сама скажет.
Шестой голос.Хорошая путаница.
Седьмой голос.Дорогие друзья, я мне очень все-таки скажу несколько слов, что как тяжело, как трагично, как печально, что такой прекрасный художник, добрейший человек тоже ушел из жизни, оставил нас. Но есть память, память сердца. Вот она продолжает жить и будет еще много-много поколений вспоминать и помнить, и любить этого прекрасного художника. — Григорий Львович, я сейчас вспоминаю тоже чудесный эпизод, когда он наш учитель, я студентка в ГИКа, и наш учитель был художественный руководитель Захава Борис Евгеньевич, и потом Григорий Львович Рошаль.
И однажды Григорий Львович пригласил нас к себе домой. Мы страшно смущались и обрадовались, конечно. И когда мы пришли, маечка, девочка маленькая бегала, Вера Павловна Строева, красивая, изменительно красивая женщина. Нас стали угощать. Мы были очень голодные. И вот Григорий Львович нас накорнил. Он видел, что мы и стесняемся, нам хочется все съесть, И с тех пор вот так очень запросто вдруг приглашал наш курс к себе, чтобы накормить нас.
Потому что мы действительно были очень-очень голодные. И с тех пор наша дружба со всей семьей продолжалась до самых последних дней Григория Львовича. Григорий Львович всегда и Вера Павловна были участниками наших вечеров. 7 февраля это наш выпуск нашего курса во ВГИКе, и мы каждый год его отмечаем. И теперь. И Григорий Львович был таким всегда выдумщиком, таким веселым, что мы ужасно горевали, если Григория Львовича не было у нас на этом вечере.
И Верочки Павловны. Эти вечера зафиксированы в таких фотографиях, которых нигде нет. И на пленке. Правда, на узкой, но во всяком случае. Это уникальные фотографии, уникальные кадры. Они будут продолжать жить. Вот в чем дело. Конечно, я не могу не сказать великого моего счастья, что мне посчастливо сниматься. У Григория Львовича в фильме «Академик Иван Павлов». Павлов играл Борисов, Александр Борисов, ленинградский актер, прекрасный актер. И вот его как раз Григорий Львович открыл. Он тогда еще не был никому известен. И Павлов его сделал сразу знаменитым артистом.
И так многие, все актеры, которые снимались у Григорьевича, постоянно как-то из картины в картину переходили. Или обязательно, вот, допустим, Володя Балашов, у него почти в каждой картине снимался, правда? Это его любимый актер, и он обязательно считал, что он приносит ему счастье. Снимался и Володечка, жалко, что его нет, но очень его любил.
Третий голос.Он в зале.
Седьмой голос.И с тобой живет той же жизнью и полностью согласен с тобой. Знаете, это удивительный человек, удивительный режиссер. Доброты такого человека нету, нету больше на свете. Его доброта великая. Счастье, что она была и что я прикоснулась тоже к этой доброте и к этому великому художнику. Дорогие друзья, я очень рада, что меня пригласили на этот вечер. Я счастлива, что мне позволили сказать несколько слов о памяти этого прекрасного человека и художника.
Спасибо.
Первый голос.Дорогие товарищи, в Петербургской ночи началось сотрудничество Григория Львовича с Дмитрием Борисовичем Кабалевским. Он должен был быть сегодня на нашем вечере, Но так как его нет, он не смог, Вера Павловна разрешила мне прочесть адресованную ей телеграмму, которую мы сделаем вашим достоянием. Дорогая Вера Павловна, шлю сердечный привет вам и всем собравшимся на вечер, посвященный творчеству Григория Львовича. Крайне огорчен невозможностью принять участие в этом вечере, высказать свою глубокую любовь, безграничное уважение Григорию Львовичу, талантливейшему кинорежиссеру, выдающемуся педагогу, мудрому и увлеченному романтику, человеку редкого обаяния.
Творческая человеческая дружба с Григорием Львовичем принесла мне много радости, многому меня научила, и я бесконечно благодарен ему за все. Крепко вас обнимаю, дорогая Вера Павловна, всегда ваш Кабалевский. Дмитрий Борисович принимал также участие в создании фильма «Зори Парижа», и прежде чем показать этот фрагмент, несколько слов скажет об этом фрагменте, об этом фильме, работе над ним Вера Павловна.
Третий голос.Если вы мне разрешите, я буду говорить здесь, а потом будем комментировать. Дело в том, что тема революции, французской революции, чрезвычайно всегда волновала нашу эпоху, которая в каждой революции видела какую-то часть своей жизни, своего я и становления человека. Авторами этого сценария был Григорий Львович и совершенно никому неизвестный патриот Франции, такой смешной, увлекающийся человек Шаховской. Но Григорию Львовичу удалось очень многое сделать совместно с таким любимейшим его художником, как Йосиф Фароныч Шпинель.
Он же потом делал Александра Невского и Грозного, и всегда работал с Григорием Львовичем. Это был замечательный, замечательный художник и человек. Вот сделать Париж той эпохи вместе с Рошалем – это было огромное-огромное задание. И я была счастлива, когда крупнейшие деятели партии Франции, её журналисты, такие как Мусинак и другие, признали зори Парижа как абсолютно французскую вещь. А «Азорь» и «Париж» имели необычайный резонанс. Это была третья картина, которая шла на всех экранах революционной Испании.
Это была первая коммуна в мире, которую так изучал подробно дорогой Ильич. Наряду с появлением 18-летней Максимовой, которая несла черты необычайной юности, очень интересный был с нею рядом актёр, молодой актёр театра Вахтангова, рано ушедший из жизни, это Дорляк. Но рисунки Дорляка в картине писал Тышлер. Вот так картина обрастала какой-то своей большой атмосферой. Замечательная работа в картине была образ генерала Домбровского, поляка, созданного Николаем Потниковым.
Белокуров своеобразный очень, и Горюнов, который играл французского художника, темпераментного и ясканного, очень схожего в каком-то ключе с темпераментом самого Григория Львовича. Вот эти все страницы революционной Франции, они зажигали нашу молодёжь. И сейчас фильм не умер. Я очень рада этому. Мы посмотрим небольшой фрагмент. Я не буду говорить долго, потому что многие его видели. И я совершенно уверена, что в день 18 марта мы снова увидим её в будущем году.
Первый голос.Пожалуйста, покажите «Зори Парижа» и сразу фрагмент из «Академика Павлова». В 1953 году Григорий Львович после работы на Ленфильме вернулся на Мосфильм. Свою большую творческую работу и педагогическую сочетал с общественной работой огромной. И вот несколько слов о этой стороне его деятельности скажет режиссер Теодор Юрьевич Вульфович.
Восьмой голос.Вы знаете, вот это все еще впереди, это последняя реплика, это желание Григория Львовича заполнить кинематографом, так сказать, не только всего себя, но и всех окружающих, привело его к удивительному явлению, о котором немногие знают. Не многие знают. К истории всего одна фраза. В 1924 году под руководством Феликса Едмундовича Дзержинского было создано Общество друзей советского кино ОДЗН. И Григорий Львович одним из первых, одним из активнейших деятелей этого нового общественного явления появился и в этой области.
Страшно энергичный и прокладывал эти новые пути в обществе, которое еще не знало толком, чем оно будет заниматься. Но частью, крылом его было и кинолюбительство. В 1956 году Григорий Львович Рошаль возглавил это уже не общество, а уже всесоюзное движение целиком и полностью. Вы себе представить не можете, какое количество людей в Советском Союзе знают и любят не просто кинорежиссера Григория Львовича Рашаля, а совершенно удивительного титанической энергии и невиданной пробойной силы человека, который поставил на ноги кинолюбительское движение в Москве, Ленинграде, в Украине, во всех республиках, Сахалин, Дальний Восток, Крайний Север.
Вы не догадываетесь, сколько кинолюбителей сегодня находится здесь в зале. И целые делегации московских кинолюбителей, и кинолюбители индивидуальные, и группы, они здесь тоже. Я их видел, видел многих. Это все не только не пустяк. Это оказался еще один огромный кинематограф с невероятной перспективой и выходом советского кинолюбительства Не только на республиканские, областные, городские, всесоюзные смотры, но и далеко за пределы нашей Родины.
Григорий Львович положил немало сил, чтобы Советский Союз стал правомощным и мощным и влиятельным фактором в мировом движении любительского кино, до вступления в Унику. Сколько он потратил сил и энергии, чтобы получить ту валюту, которой нужно ежегодно платить, как взнос. Сколько нужно было пройти всех ступеней этой деятельности. И мы знаем подробно, как все это происходило. Это огромное движение, тысячи картин и сотни крупных международных призов в Австрии, в Бельгии, во Франции, в Испании, в Канаде.
Я уже не говорю во всех странах демократического нашего содружества, в Финляндии, то есть мне трудно перечислить все страны, которые любили, знали и всегда на всех форумах передавали приветы Григорию Львовичу Рошалю. И вот недавно был пленум детского кино, и я на этом хочу закончить. И когда закончился пленум, это был всесоюзный пленум, со всех концов страны съехались люди, занимающиеся детским любительским кинематографом, и вот после конца, уже когда все окончилось, расходилось, ко мне подошло несколько человек, и одну реплику я решил, я вам скажу.
Они сказали, больше никогда, вот такая пессимистическая фраза прозвучала, их было несколько руководителей из разных краев страны, больше никогда в любительском кино не будет человека, который бы знал всех нас, который подходил, здоровался, знал нас всех по имени и отчеству, знал, что мы делали когда-то, что мы делаем сейчас, и чтобы мы чувствовали всегда свою сопричастность к этому движению, свою значимость. чтобы мы чувствовали ту степень достоинства, который вселил в нас когда-то и поддерживает Григория Львовича Рошаль.
Вот знаете, поэт сказал, большой художник – это всегда большое сердце. Большое сердце одновременно – это всегда большая мишень. По этой мишени били немало. И по этой мишени нетрудно было попасть в цель. Потому что всю жизнь сердце этого человека билось неравнодушно, очень горячо. Он не только любил людей, он всю жизнь, до последнего часа шел этим людям навстречу. И я хочу, чтобы присутствующие здесь в зале, присутствующие здесь в президиуме, и вы, Вера Павловна, знали, что эта огромная армия сотен тысяч людей чтит, любит Григория Павловича, по сей день любит, чтит, невиданно уважает вас за ваше мужество, за вашу стойкость, за всю поддержку, которую вы всегда оказывали и в кинолюбительстве, и еще одну.
Я хочу, чтобы все женщины знали, я не знаю второго такого человека, который бы ценил гигантский труд женщин в искусстве. И вы это вспомните и знаете. Он всегда говорил, вот, вот кому надо давать звание героев труда. Я присоединяюсь ко всем, кто чтит его память, и точно знаю, что с годами мы будем вспоминать о нём всё чаще и чаще, и чтить всё больше и больше. Спасибо вам за внимание.
Первый голос.В 1955 году Григорий Львович осуществил на Мосфильме картину вместе со своими самыми дорогими соратниками – художником Шпинелем, композитором Кабалевским, оператором Косматовым. В этом фильме впервые появились на экране и многие молодые замечательные актёры, помимо того, что участвовали и актёры, уже снимавшиеся и в других его картинах. Речь идёт о фильме «Вольница», фрагмент из которого мы сейчас увидим. Пожалуйста. Народному артисту Советского Союза Артуру Эйзену.
Голос 9.Большая честь быть сегодня на этом вечере среди выдающихся деятелей нашего кино. Я не киноартист, но 28 лет назад мне, молодому студенту Московской консерватории, судьба сделала большой подарок, который оставил след неизгладимый на всю жизнь. Я встретился с выдающимся режиссёром, с выдающимися режиссёрами, Горей Любовичем Рашалем, Ирой Павловной Строевой, с группой Вольницы, которые были замечательные артисты и режиссёры.
Прошло 28 лет, а воспоминания так свежи. И мы сейчас встречаемся с Руфой Нифонтовым, Сережей Колосовым, с Таней Конюховой, как будто это было вчера. Я не буду утомлять вас своими воспоминаниями об этой работе, потому что каждый съемочный день, каждый час общения с Григорием Львовичем, с Дмитрием Борисовичем Кабалевским доставляли огромные наслаждения, давали столько духовной пищи и учили работать, учили выносливость необыкновенной, которой Григорий Львович обладал.
Он очень любил музыку, очень любил пение, любил композитора Кабалевского, с которым впоследствии меня тоже на многие годы связала большая дружба. Я певец и могу еще петь, для вас я спою. Мы с Алевтиной Николаевной Богдановой, которая мне поможет, споем сонет Шекспира в переводе Маршака Дмитрия Борисовича Кабалевского. Когда на суд безмолвных тайных дум. Ну, сегодня работали с микрофоном. Я тоже себя позволю, чтобы не было большого контраста.
Немножечко я подвину сюда. А то как-то будет не так. Отдыха, родные песни пели. Надо мной все время патронил. Аквагоры было в Казани. Очень любил он это произведение. Ну, вот я спою песню Варламу.
Голос 10.ПЕСНЯ И он повесил головушку на правое плечо Уж как стал царь пушкарей взрывать Пушкарей все зажигальщиков Зажигальщиков И лося свечка в оску ячечке И с порохом табочка закрутилась По подкопам покрутилась
Третий голос.Ай, хлопнула! Приношу большую благодарность.
Первый голос.Спасибо, Артур. Спасибо. Дорогие товарищи, Григорий Львович вёл также и огромную педагогическую работу. Это было естественно, потому что он был не только профессиональным режиссёром, но и деятелем, строителем советской культуры. Разрешите предоставить слово одному из его учеников по режиссёрскому факультету в ГИКа, секретарю правления Союза кинематографистов СССР, народному артисту РССР, кинорежиссёру Эмилю Латяну.
Голос 11.Добрый вечер. Мы здесь двое из мастерской Рошаля, Павлик Арсенов и я. Значит, буквально, буквально, совсем недавно мы были худее, стройнее и чернее. Вот я смотрю, как все стараются сегодня вечером привнести живого нашего мэтра, и поэтому очень много симпатии, раскованности, и все очень чувствуют, что не хватает самого главного, не хватает Рашаля. Потому что это аккорды, такие периферийные аккорды о человеке-континенте, о явлении уникальном 20 века.
Вот он так, на программе, да, он такой серьезный, это за три секунды до хохота, точно, абсолютно, перед взрывом, значит, хохота. Вот, этот великий педагог, я расскажу, как он начал, значит, нам путь в киноискусстве, как истинный педагог в первый день, когда мы после этого кошмарного процесса, именуемый, значит, отборными экзаменами, когда выходя из этого самого глубокого, значит, кризиса духовного, значит, мы начинаем ощущать, что у нас есть руки, ноги, и что мы ходим по коридорам в ГИКе, значит, вот этот первый день.
день он нас всех собрал и повел в святую святых советского кино это святая святых находилась депо аркадий у парка культуры и отдых это был румынский ресторан чайка да тогда он был декорирован под румынский ресторан его выставка и как естественный Великий педагог, он дал нам хлеб, вино, а Бог дал солнце. Был незабываемый день. Это был трапеза его учеников. Трапеза, значит, мастера с потенциальными подмастерами. Вот так мы начали.
Вкусно начали, потому что он вкусно жил. Он ощущал вкус. И всегда можно с маленькой буквы писать всё в жизни, и с, так сказать, с огромной буквами. Вот он понимал праздник бытия, праздник бытия. Я вот как-то смотрел все отрывки, значит, на экране, думал, что я кое-что понимаю в женщинах. Я просто недотёпа в этой области, потому что такой коварный мужчина и точный режиссёр, как Игорь Львович, сегодня мне просто демонстрировал, что он понимал суть женщины и суть актрисы.
Пластику, пизда женского лица. Мы смотрели сегодня, ну такой понимающий в женском деле мужчина, такой Д'Артаньян. Это очень серьёзное явление, потому что мужчины и женщины в искусстве, они создают искусство для мужчин и женщин. Здесь не бывает промежуточного состояния, а если оно бывает, то оно трагичное и катастрофичное. И вот этот добрейший человек оставил, значит, на моем примере, значит, неизгладимый предметный такой, значит, урок отдачи профессии. Значит, мы репетировали, готовились к экзамену и были очень голодны.
И Григорий Львович на одном дыхании проводил сутками любимые им процессы. И в данном случае то же самое было с нами. Но там, когда мы были студентами, очень голодными, потенциально голодными, то у меня чуть не было обморок. Я, значит, вырвался в гостиницу интурист, значит, схватил два бутерброда и быстро на ходу с ними во рту, жуя, бежал обратно в Афганистан. И я открыл дверь, и я помню этот самый грозный момент в моей биографии.
Это был гром, было ощущение, что крыша в дико упала на мою голову, потому что якнула дверь, и Григорий Владимирович шарахнул двумя кулаками об стол, и я ушел куда-то в преисподнюю, глубоко, глубоко. Значит, это был удар на сам, это был крик, это было превращение меня в космическую пыль за несколько секунд. И он не мог понять, как я мог ради пищи телесной, значит, покинуть площадку. Я, это, в общем-то, была инъекция на всю жизнь, это хватает так на два века, чтобы серьезно понимать, что такое профессия и как ей надо служить.
Но вот нет Григория Львовича Рашаля с нами, и язык, на который он с нами говорил, и способ его работы становятся музейным явлением. Я смею об этом заявить. Все реже и реже так работает. И прекрасно Тед сказал по поводу большой мишени. Не носят, это не модно так работать. Есть такая крыла, без эмоций, без романтизма. Вот так и живут люди. И так делается много картин, у нас 200 картин в год делается. Это серьезный вопрос при общении и великий визитный, великий билет лотерейный. Учиться жить, потому что искусству нельзя учиться.
Григорий Иванович выдал нам сумму интеллектуальных познаний в первые сутки нашего общения и нас прикончил, потому что мы поняли, что понятие интеллигент это понятие многовековое, родовое и так далее. Ну а дальше он был тот, который ежечасно занимался самоиспепелением, это был спектакль для всех, и те, кто были рядом с ним, соучаствовали на этом спектакле, на этом уникальном зрелище. И вот я, сидея, слишком быстро, и мои товарищи тоже сидея, я испытываю это ощущение сиротства, это приходит с годами, вот когда человек доживает до 50 лет, а я помню, значит, это Григорьевич сказал, что свинство не прожить в отрасли Христа 33 года, а остальное это просто подарок судьбы.
бы каждый день это просто кидать дарят и вот когда вот полвека примерно к перед тобой то ты понимаешь что чего-то хватает или не хватает вот наверное те кто его знали понимают что наше кино потеряла эпицентрического человека потому что когда вера павловна значит его прелестная спутница и григорий Григорий Григорьевич шли на худсовет, то такое поле магнетическое охватывало киностудию «Мосфильм», и в этом поле купались люди. И не так важно, сколько ты фильмов сделал, а важно, скольких ты людей будил своим появлением.
И Григорий Григорьевич будил, влюблял, давил себя. Это, в общем, было уже не будни, а праздник. Это правда. Я пытаюсь очень говорить сухо, потому что я боюсь патриотики, говоря о нём. Хотя о нём надо говорить другими словами, чем те, которые мы обычно произносим, чтобы как-то уточнить его портрет, его миссию и ощутить его дыхание. Это просто было явление в этом веке, в 20-м, и очень многие люди были счастливы быть сопричастны этому явлению.
И пока все те, кто его знали, живут, он будет жить, потом он станет легендой, и это будет одна из самых красивых легенд 20-го века.
Первый голос.Сейчас мы с вами увидим фрагмент из фильма «Суд сумасшедших». Экран, пожалуйста.
Третий голос.К сожалению, экземпляр выгорел.
Первый голос.Позвольте предоставить слово народной артистке республики Ирине Константиновне Скопцевой.
Голос 12.Сегодня, на этом вечере, очень часто мы слышали слово «удивительный». Григорий Львович был удивительный человек.
Голос 13.Это был светлый человек.
Голос 12.Я работала с Григорием Львовичем. Мы, кинематографисты, встречаемся с разными режиссерами, с разными ролями. и к результаты идем иногда мучительным путем и чем он сложнее чем он труднее наверное тем он дороже но у нас у киноактеров есть всего одна премьера 1 то есть тогда когда ты уже готов и И киноаппарат один-единственный раз, ну там один, два, три дубля, запечатляет тебя. И мы имеем зрителя. Зритель для нас – режиссер.
И я не знаю более благодарного зрителя, чем Григорий Львович. Он жил вместе с тобой в каждую минуту. А как много значит для актера видеть глаза, которые лучатся светом, которые вдохновляют тебя, которые поощряют тебя, которые говорят, да, так, может быть, это и не так, но ты видишь это, и тебе хочется сделать лучше. У тебя охватывает вот то творческое волнение, которое нужно вот сейчас, сию минуту, вот именно вот в этот момент, когда тебя снимают.
И я не могу сказать, что эта работа была во всем хороша. Она во многом была как бы первооткрывателем. Мы снимали за границу, в наших городах. было сложно с костюмами, с реквизитом, но все это осталось впереди, и остался только этот удивительный союз актера и режиссера. И мне хочется еще раз, уже у нас сегодня какой-то такой теплый вечер, вспомнить один факт из моей биографии, когда я впервые познакомилась с Григорием Львовичем.
Сегодня мы смотрели фильм его 1955 года «Вольница». И вот в это время я совсем молодая актриса, снималась у Сергея Иосифовича Юткевича. И так случилось, что эти две картины снимались в одно и то же время в Ялте, на Ялтинской киностудии. Картина Рошаля работала, и мы. все время уезжали, то к Байдарским воротам, то в другие места, что нужно было около часа ездить вот по этим дорогам для того, чтобы добраться до места съемок. И случалось так, что я приезжала совершенно больная, меня клали на землю, я отходила, и тогда в общем мы снимались. И вот уезжая обратно со съемок, я поняла, что лучше всего ехать на грузовике вместе со светительными приборами. И мы договорились, что я буду ездить на съемку на грузовике, и поэтому значит, для того, чтобы сохранить грим, там гримироваться негде было, мои роскошные, завитые золотые волосы, меня запеленывали в марлю.
И вот в таком состоянии, значит, загримированная и одетая, я притулилась в такой, в тени на дровишках и сидела, ждала своего грузовика. И вдруг передо мной стоит человек с палкой, бред очень низко надет на голову, очки. Он говорит, а я знаю, кто вы. Но я-то знала, кто это, потому что мы-то бегали на съемку Григория Львовича. Он говорит, ну как? Я думаю, что как? Как? То ли что я на съемку еду в таком виде, или как у меня роль идет.
Он примастился рядом на дровишках и начал рассказывать о Шекспире, о его трагедиях, о роли. Мы разговаривали как люди, которые давно друг друга знают. И, честно говоря, у меня были репетиции с Сергеем Ощичем. Но иногда вот люди раскрываются друг к другу сразу и понимают как-то полслова, а иногда стоит, может быть, какая-то стена превосходства. Вот Сергей Ощин до сих пор, я отношусь к нему, я снизу, а он всегда надо мной, и я никогда не позволю с ним разговаривать вот так откровенно.
А тут Григорий Львович, которого я совершенно не знала, мы с ним разговаривали, как будто мы старые знакомые и работаем в одной картине. Вот эта щедрость, к нему все время подбегали, говорили, что надо идти на съемку. И мы разговаривали до того момента, когда пришел грузовик, и меня погрузили туда. Он мне помахал рукой и сказал, в добрый путь, ни пух, ни пера. И вот так и остался на всю жизнь вот этот человек, стоящий на солнечном дворе в своем неизменном берете, который, по-моему, менялся, но он как-то всегда у него был на голове, наш дорогой Григорий Львович Рошаль.
И еще мне хочется сказать, что вот рядом с Григорием Львовичем всегда находилась Вера Павловна. Хотя их пути и были, они снимали разные картины, но их духовность, она передавалась людям, и кинематографисты их всегда называли Рошалями, и друзья их называли. Рашали придут, идут Рашали, Рашали. И они одаривали своей дружбой людей. Я благодарна за это и Григорию Львовичу, и Верпалне, и счастлива, что какая-то часть моей жизни была рядом с этим удивительным человеком.
Первый голос.Дорогие товарищи, в фильме Григория Львовича «Вольница» В 1955 году начала свой большой путь в искусстве, тогда еще студентка, выпускница гика Руфина Нифонтова. Разрешите предоставить слово председателю комиссии по творческому наследию Григория Львовича Рошаля при нашем кинематографическом союзе, народной артистке Советского Союза Руфине Дмитриевне Нифонтовой.
Голос 13.Я очень рада, что сегодня о Григории Ивовиче сказали так много тёплых, искренних, сердечных слов благодарности за то, что он подарил себя. Это очень талантливый, очень образованный и очень интеллигентный человек, который действительно был очень щедр душой и делился всё, что он знал, он всё отдавал людям разного абсолютно поколения. Для меня он был отцом в кинематографии. Он для меня открыл это удивительное искусство, которым мы учились, но когда мы учились, нас никогда нигде не пробовали.
И вот увидеть, поверить и научить это мог в моей судьбе только Григорий Иванович Рошаль. Потому что он, помимо всего прочего, был ещё колдуном. Он завораживал. Он завораживал во время разговора, и он колдовал во время съёмки. Потому что я совсем не такая, какая я была ни в Вольнице, ни в Сёрстрах. Я вот такая. Вот какая я. И вдруг в этом увидеть то, что мне совершенно не присуще, никогда не было, да и сейчас нет. И всё время это сдирать с меня.
и учить какой-то такой возвышенной непонятной для меня жизни мог только он основной знаете как рептилий на мимики на пальцах на жестах на глазах и вот вы знаете он меня заколдовал он меня заколдовал говорить о нем можно и много и высоко и трогательно я счастлива что я с ним встретилась. Я счастлива, что он меня погрузил вот в эту непонятную для меня жизнь. Воздушную, непонятную. Работал он скрупулезно и очень легко. Он работал, мы работали у него дома.
У него всегда был очень интересный подготовительный период. Мы всегда с ним знаете, вот так вот раскладывали, просто мы рисовали, что что мой персонаж должен делать. Мы всё это рисовали вот какими-то чёрточками, какими-то палочками. А это всё обозначало состояние её души, тело, звука голоса, даже положение ресниц. Вот до такой степени мы с ним работали. И всё это было легко. И всё это было на какой-то такой возвышенной, очень мягкой, доверительной мне тогда ещё совершенно неопытной актрисе ноте и я уж совершенно не в голову не проходило что когда-нибудь я стану председателем комиссии по его наследию в голову мне это не приходило потому что он был гигант он и сеть он и сейчас вот я сейчас сидела и с большим наслаждением смотрел я вообще люблю старые фильмы и не мы и всякие то что если всерьез смотрю, думаю, боже мой, Плотников, боже мой, это самый Леонид, господи, боже мой, Хмелев, понимаете, потому что что-то я знаю, что-то я видела, а что-то я не видела.
И вот на этих старых фильмах, и вообще, так сказать, на всех фильмах, вы знаете, я учусь, я учусь как надо и как не надо, я для себя отбираю, что надо и что не надо. И вот у Григория Львовича действительно никогда нет ничего в промежутке, у него всегда есть, так сказать, то, что могло бы принести пользу, И зрителям, и актёрам, которые у него снимаются, которые смотрят на его произведения. Он был очень добрый, удивительно добрый.
Причём доброта его иногда доходила, а Вера Павловна ещё добрее. Понимаете, когда мы у них репетировали дома, у них такой, как входишь, сразу такая большая круглая комната, и стоял такой, он и сейчас стоит, такой круглый стол. Мы у него там когда репетировали, вот все время говорили, он кормил, кормил. Да, он кормил. Потому что мы после института, что же мы получали? Это копейки какие-то. Всегда действительно были голодные. А когда мы там репетировали, то он сказал, значит, там мы где-то репетируем, потом накрывался стол, мы начинали что-то там быстренько обедать, потом для того, чтобы пойти опять что-то там дорабатывать.
И вдруг за этим круглым столом сидели, ну, Григорий Львович сидел, Вера Павловна сидела, и какие-то сидели еще люди. И иногда я спрашиваю, Григорий Львович, кто это? Он говорит, да это к Вере Павловне пришли. Потом я спрашиваю, я говорю, Вера Павловна, а это кто это? Он говорит, к Григорию Львовичу пришли. Понимаете, они даже не знали, кто сидит за столом. А от того, что знали, в такой-то промежуток времени у них можно прийти и пообедать, приходили и обедали.
И вы знаете, и вот это, ну как вам сказать, ну как вот, вот эта какая-то теплая атмосфера, она потом переносилась и в картины, и в киногруппу, с которой он всегда удивительно работал. Потому что отношения были самые... Там ничего не было делового. Там было, вот как Ирина сказала, вот он подошёл и начал говорить, как будто он знает её сто лет. И вот такая атмосфера, какая-то очень доверительная, тёплая, мягкая, очень уважительная.
Потому что вот мы же... Ну что мы с Нинкой Василовской? Она была ещё студенткой третьего курса. Ну мы же приходили, так раз-раз, понимаете, нос и что-нибудь, раз-раз. Какие-то были обезьяния-ужинки. И вдруг, когда мы приходили, первое, что делал оператор картины Косматов, он нам целовал руки. Мы подходили, он говорит, девочки, девочки. И мы уже начинали так, понимаете. Мы понимали, что помимо того, что девочки, мы еще, так сказать, те самые женщины.
И точно так же вот вся группа за Косматовым, за Рошалем, и когда вот есть такая атмосфера в киногруппе, когда они кричат, они говорят, дай я дигам там почему-то, понимаете, потому что это выбивает моментально, даже тональность, тональность во время съемки не была такая, а ну дай, а ну воткни, а ну еще что-то такое, понимаете, потому что это все разрушает. Потому что чем хорош театр? Потому что там создается атмосфера. А в кино почему-то считается так – вскочил, отснялся, ушел, и все пошло дальше. Потому что когда вот есть такая атмосфера в киногруппе, я всегда это вижу по результату. Потому что когда наскоком, я и смотрю результат, вот он и есть наскоком. Потому что не получается вот той самой атмосферы.
Я, когда, вот у меня бывают всякие творческие вечера, я о нём очень много говорю, о Григорьевиче, потому что, и причём я начинаю с того, что, ну, жизнь такая, что когда-то уходят те люди, которые нас чему-то научили. Но самое главное, самое главное, о них остаётся память. И если память остаётся светлая, добрая, то значит человек жив, значит он продолжает своё существование. Вот мне кажется, что о Григории Ивовиче, я говорю, и актёры, и кинолюбители, которых просто бессмысленное, то есть без, как надо сказать, бесчисленное количество, понимаете.
И вы знаете, я была поражена на похороны Григория Львовича, когда выступали молодые девчонки и мальчишки, просто молодые. И они стояли у гроба, и они говорили, мы клянемся. А я вдруг подумала, что они с ума сошли. А это было так искренно. Вы знаете, вот как во время какой-то, я не знаю, я, так сказать, иногда мне нравится, там вот я бегаю, там, если, предположим, я была вот в Софии, в Болгарии, я побежала смотреть службу, потому что мне сказали там греческие, еще какие-то там всякие эти самые священники, я смотрела, как это все, ну, красиво это все.
Вот как во время какого-то такого большого месса, во время большого откровения вдруг вот эти вот, ну, грубо сказать, пацаны, понимаете, вот это дорогого стоит, дорогого стоит, потому что актёров можно заподозрить в чём-то, можно, потому что, ну, они иногда притворяются, а тут им чё было притворяться-то? Они пришли в каких-то вивчонках, в каких-то джинсах, стояли все, тут течет, тут течет. Понимаете, вдруг они говорят такие высокие слова.
Мне бы еще очень хотелось сказать, что мне кажется, что вот если у большого художника тыл крепкий, верный и прочный, то у него, как-то понимаете, больше открывается нутра на искусство. А таким тылом у Григория Ильича всегда была Вера Павловна Строева. Потому что прожить с человеком больше шестидесяти лет и быть влюбленным в друг друга, понимаете, это я не знаю, кто это может сделать. делать. Иногда так смотришь, живешь с мужем тридцать с лишним лет, думаешь, Господи, и все время он, и все время один, а все время спрашивает, а у вас не было ли других?
Понимаете? А я все время на них смотрела, думаю, Господи мой, шестьдесят! Это просто два раза по тридцать или три раза по двадцать. Понимаете? Это как-то вроде бы считается в нашей среде как-то и не совсем как-то ну странно, ну чего ж с С одним-то все жить. Живут. Причем отношения самые влюбленные, самые нежные. Понимаете? И это тоже чему-то учит. Потому что, ну, говорят, что дурной пример заразителен. А вот такой пример. Ведь он тоже.
Мы же не просто актеры, мы еще люди, мы еще человеки. И вот в нас что-то там откладывается, складывается. И получается вот тот какой-то человеческий материал, какой-то фундамент, материал, на котором уже мы, как люди, начинаем, так сказать, уже становиться или хуже, или лучше. А общение с такими людьми, вы знаете, это тоже дорогого стоит. Григорий Иванович всегда писал очень интересные стихи. Он просто был ими напичкан, напичкан.
И он вообще очень был смешливый, безумно, безумно. А в смысле доброты он был такой добрый, что иногда он не мог монтировать материал, потому что у него одни и те же актеры снимались. Вот он стоит на телеге, разговаривает, а потом он же внизу стоит и смотрит. Как он попал? Так вы же сказали, что пусть уже снимается, раз ему так хочется. Я говорю, ну и как же, один и тот же человек наверху и внизу. Так не получается. А потом стали уже за ним просто следить и говорить, нет, этого уже не надо, он же там был наверху, уже внизу ему не надо. А вы знаете, у него же помимо того, что актеры такие вот ролевые, у него же еще в массовке снимались одни и те же актеры, которые он просто любил. И они так у него вот из картины переходили в другую картину.
И поэтому я говорю, опять-таки, и даже в смысле массовки, у него тоже была атмосфера, и тоже было какое-то вот очень хорошее отношение к работе ко всему. А может быть, они, так сказать, знали его, понимали, что им нужна тишина и такая обстановка, и поэтому была, так сказать, вот. А для того, чтобы как-то, вот вы знаете, у Тютчева есть очень красивые стихи. Чему бы жизнь нас не учила, но сердце верит в чудеса. Есть нескудеющая сила, есть и нетленная краса, и увядание земное цветов не тронет неземных, и от полуденного зноя роса не высохнет на них, и эта вера не обманет того, кто ей или живет.
Не все, что здесь цвело, увянет, Не все, что было здесь, пройдет, Но этой веры для немногих Лишь тем доступна благодать. Кто в искушениях жизни строгих, Как вы умел, любя страдать, Чужие врачевать недуги своим страданием умел, Кто душу положил за други И до конца все претерпел. О, как на склоне наших лет Нежней мы любим и суеверней! Сияй, сияй, прощальный свет, Любив последний, зари вечерние, полнеба обхватила тень, лишь там, на западе, бродит сияние.
Помедли, помедли вечерний день, продлись, продлись очарования, пускай скудеет в жилах кровь, но в сердце не скудеет нежность. Вот и последняя любовь, ты и блаженство, и безнадежность.
Третий голос.Дорогие друзья в зале, вы слушали так внимательно, что я приношу вам какую-то огромную благодарность за то, что вы все здесь одной семьёй с Григорием рожали. Я бесконечно благодарю здесь сидящих, которых, может быть, вы и не узнаёте, но Ксения Тарасова, самый светлый луч петербургской ночи, в которой был очарован Щукин и говорил рядом с вами Настасья Филипповна, Это Настасья Филипповна, это Ксения Тарасова, признанная в «Петербургской ночи» всем миром.
Она имела большую биографию, очень большую биографию. Я оглядываюсь назад и вижу Сёмину. Вы знаете, Сёмина – кино. Но разрешите мне, ученицы подвальной мастерской педагогического театра Григория Рошаля, сказать вам, что в его лице наш театр эпохи невероятного революционного поиска, где рядом возникали эксперименты Эйзенштейна, а без экспериментов, вероятно, и броненосцы Потёмкины бы не появлялись. Вот в этом театре ученики Меркульда делали открытия.
А главное, они были бесконечно талантливы. И талантливость театрального режиссёра Григория Рошаева была несколько заглушена нашей машиной кинематографии, ибо он великий импровизатор на театре, глубочайший трактовщик Шекспира, почему его принял тогда в мастерские, режиссёрские Мерхольд, когда он пришёл туда с Ричардом Третьим. Прямо на четвёртый курс. И после чего Мерхольд сказал, это режиссёр, Божьей милостью. Потом он его сделал своим ассистентом, но они поссорились в трактовке постановок В очень интересном институте, где учились Хошимины и многие другие, которые потом двигали мировую революцию.
И уже там было ясно, что основная черта режиссёра и на театре, и в жизни у Рошаля – органичный, не фальшивый интернационализм в душе. И это проходило через все его произведения, и для него все народы были дороги, и не случайно он делал первые фильмы и в казахской кинематографии. Я вспоминаю песню о Баеве. Но у него никогда не умирала жажда театра, и он во время войны написал вместе с прекрасным поэтом Абдельдой Тажебаева казахскую сказку, которую он поставил у них на театре.
Я говорю об этом, потому что он был один из зачинателей театра киноактера, где он и поставил грозу, тогда, когда ему не дали ставить ряд вещей, которые он хотел поставить, о чём я бесконечно сожалею. И он поставил грозу Островского и вывел новых Катерин, как Сёмина, о которой говорили, когда видели её на сцене, и о том, что Кирианка – самая красивая Катерина за время существования грозы и её истории. Вот я говорю это, потому что я говорю мнение таких, как Павел Марков, который был у нас на просмотрах.
Мы хотим сейчас сделать всё, наша комиссия, чтобы восстановить грозу на театре киноактера. Надеюсь, что это нам удастся. Я хочу сказать, что сзади меня сидит молодая актриса Ярошенко. Правда, мне пришлось, когда заболел Григорьевич Рошаль, на ходу поднять ту постановку с автором по сценарию, который он был, вместе с Мариной Попович и прекрасной женщиной, подполковником авиационной инженерной службы, Тамары Кожевниковой. Я не знаю, она есть в зале или её нет, но я думаю, что мы должны послать больным, как Кабалевский, она и другие, кто не мог присутствовать, от всей нашей аудитории привет, телеграмму.
Но мы должны сказать им спасибо. Вот в этом скромном фильме «Букет фиалок» она заставляет плакать мужчин. Я считаю, что это очень большое достижение в этом скромном фильме, который был задуман Григорием Львовичем Рожаль, и всё-таки масс-фильм его осуществил. Я рада буду, если этот вечер останется в памяти тех, кто выступал, тех, кто был так дорог Григорию Львовичу, включая нашего прекрасного председателя, потому что Сергей Косово очень любил Рошаль, и он действительно был его правой рукой в постановке «Вольница».
Здесь мы говорили о кинолюбительстве, о том, что в ГИК под руководством Рошаля, В группе, которую руководил он вместе с профессором Геникой, вышли талантливые режиссёры. То, что они талантливые, вы не сомневайтесь, и Латяну, и отсутствующие женщины в его группе, которые, по-моему, очень талантливые наравне с мужчинами, и которых вы иногда видите на экранах и телеэкранах, и прочее. Очень троганно то, что у него были разные национальности в группе, и я, разбирая архив, попадаю на замечательные письма китайца, Его ученика, Люсин, да?
Голос 11.Люсин Малум, кузен Люсина.
Третий голос.Да, это такие трогательные письма. Он, кажется, в очень тяжёлую эпоху Китая пострадал из-за того, что он учился во ВГИКе и унёс всё хорошее от нас к себе на родину. Ну вот, хотела я сказать ещё несколько слов. О том, что если вы будете говорить о семье, и иногда к нам попадали, то у нас не было никакого сентиментализма. Мы, Серафима Рошаль, мой большой друг, мой настоящий товарищ в творчестве, мы всегда с ней, с Григорием Львовичем, начиная от наших скромных, фактически детских пьес для постановки в этом самом подвале и продолжая дальше наше сотворчество в кино, мы все до невероятия ссорились, ругались, но только по вопросам искусства.
И только в работе мы не были совершенно паинками. И не надо думать, что настоящие отношения создаются только Маниловыми. Мы не были Маниловыми, мы были жестоки друг к другу, критиковали так, как не критикует ни один критик и ни один худсовет, что, вероятно, очень помогало добрым, длинным нашим отношениям. Я хочу сказать, что буквально за какие-то пару месяцев до того, как мы расстались навечно, трагедия была ещё в том, что работая и снимая, и прочее, у меня уже было очень плохо с сердцем, Но я прихожала домой, а Григорьевич тоже уже мало ходил, и вот однажды я пришла, и что-то, какое-то знакомое лицо с экрана телевидения, он не терял связи с жизнью, и телевизор ему действительно очень много помогал, хотя он всё время говорил, боже, какая чепуха.
Как мало хорошего! И безумно радовался любой удаче. Так вот, я увидала лицо. Сначала мне показалось, что это Рейзен, потом оказалось, что это Мравинский, который потрясающе, я никогда от него не ожидала, говорил о творчестве Шостаковича. После этого он дирижировал восьмой симфонии, которая длится 45 минут подряд без перерыва, и мы сидели с Григорием Львовичем на том высоком взаимном понимании вершин искусства, без которого нельзя делать даже ординарное искусство.
И Григорий Львович со слезами на глазах говорил, Гений, какой гений, гениально, гениально. Шостаковича уже не было, и это было очень тяжело, и возвышенно прекрасно, потому что великая музыка и великое творчество продолжают жить вечно. И я хочу, чтобы вы уносили в своём сердце вот эти именно вершины человеческой сердца, души и мысли.
Шестой голос.Спасибо вам! Позвольте наш вечер считать закрытым. Спасибо!