Первый голос.Когда вы начинали сыграть?
Второй голос.Восемнадцать лет, когда я был восемнадцатым.
Третий голос.Как вы относитесь к Чухонцеву?
Второй голос.Я знаю, что о нем говорят то-то, то-то и то-то. Это абсолютный эклектик и не очень высокого качества.
Третий голос.Но мне он очень понравился, я с ним познакомилась. как он интересен.
Второй голос.Ну, стихи его очень скучны. То есть не скучны, это там все. Надо сказать, что конечно, не пристал это говорить, но потому что они все занимаются более-менее ну, нельзя сказать, что пугятом, но воровством, да. Потому что к ним в юность приходит очень большое количество стихотворений. Я уже не знаю, как это происходит, сознательно или бессознательно. Но они просто очень многое крадут. Поэтому последние годы я просто им ничего не давал.
Я просто вспомнил, как я давал стихи в День поэзии, а их не напечатали, но потом появились стихи Соколовы, еще чьи-то, Решенцева, Чихонцева, где очень было тех самых приемов. Например, они никогда, это я, конечно, не хочу ничего себе такого хорошего сказать, но никогда никто из поэтов не писал свои станции, знаете, свои астропаты. Я довольно много этим занимался, мне это просто было интересно и это очень хорошая форма организма, но в общем не важно.
И вдруг я смотрю, моя страфа.
Третий голос.Ну я думаю это подсознательно, это как у композиторов все-таки.
Второй голос.Ну знаете, может быть это конечно подсознательно, я ничего не имею против вообще подсознательных процессов, но в общем мне как, ну скажем, я не знаю. Ну если это неприятно, бывало бы неприятно, хотя мне вообще все равно, мне конечно наплевать и чего там делить. Он согласился, что это все такое, это все удовольствие, в общем, каждый получает в тот момент, когда он делает.
Третий голос.А как жален? Отнимают. Что? А как жален?
Второй голос.Ну, по-моему, плохой парень. Плохой? Совсем плохой, да. Ну, то есть, у него очень хорошая ориентация, значит, хорошее политическое мнение, все это полагается. может быть даже вкус может он любит хороших поэтому с моей точки зрения
Третий голос.неправильно почему почему Нет. Я...
Первый голос.Что ты говоришь?
Третий голос.Это не совсем правильный поэт. Мы его уберем.
Первый голос.Вы его уберете?
Третий голос.Нет, нет, оставим. Делайте все, что хотите. Нет, использовать не будем.
Первый голос.А Евтушенко это большой поэт. Что? Евтушенко.
Второй голос.Он шутит. Нет. Евтушенко... Вы знаете, это не так все просто. он конечно поэт очень плохой и человек он еще что самого себя реконструкции самого себя но он гораздо лучше с моей точки зрения чем допустим вот вознесенский потому что он человек откровенный то есть во всех своих значит приемлений христа шинку то есть и он не порчит из себя артист он Он не просто большого художника, он теми своими известными ему и понятными всем остальным секциями добивается того, чего он хочет.
В то время как... И в общем, если от его стихов просто... Ну, их можно просто бросить, не дочитывать, станет противно и так далее, и так далее. В то время... А вот если читать... А вот с Вознесенским у меня всегда одна и та же история. Мне просто делается физически худо. То есть, когда ты видишь русский, это нечто оскорбительное для глаз, для глаз и для всех остальных органов чувств, которыми воспринимается текст. Это именно воспринимается как какое-то оскорбление.
Я не знаю, вот в этом смысле он, конечно, не подражаемый, второго такого нет. Потому что это бывает все что угодно, там, скажем, ну, бывает глупость, бывает банальность, бывает бездарно, бывает пошло, скучно, не знаю как. Но он дает какое-то совершенно омерзительное качество. И с моей точки зрения, Евтушенко гораздо лучше, потому что там худо-бедно он пишет стихи по-русски, понимаете? А этот короче для себя бог знает что, авангардиста, французского поэта и так далее, и так далее, но он отчего знает что-то.
Третий голос.Я слушаю всякую атмосферу.
Первый голос.А Евтушенко совсем не поэт.
Второй голос.Вы знаете, нет, почему? У него есть стихи, которые в общем можно даже запоминать, любить и могут нравиться. Мне не нравится просто вообще уровень всего этого дела, то есть в основном, основной такой дух не нравится, просто мерзит. Но вообще стихи есть хорошие, объективно говоря, хорошие. И с него та же самая история, вот, та же самая история с Астанцем, вот, обязательно. Они, значит, после того, как я в 65-м году вернулся из деревни и привез какие-то стихи, вот там.
Потому что в русской поэзии, в общем, не было своей строфы. Почти ни у кого. Ну, там, скажем, Пушкинская, Ленинская строфа. И вот что погубил, например, Бролка с его возмездиями, что он не свою строфу взял, а Пушкинскую. Ахматова говорила, мы же про нее писали, вот ее строфа в этом самом поэме «Без героя». Она говорила, что нужно иметь свою строфу. И когда это есть, то можно уже делать почти все то, что хочешь. Это, конечно, не совсем так, но это именно так.
Первый голос.И поэзия, так же как в немецком, тепящая поэзия, поэзия, что в 1904-е звала Титцерлисты.
Третий голос.Урушает слово, раскладывает слово.
Второй голос.Это все у нас было довольно на высоком уровне в старые добрые времена. Времена, значит, скажем, конструктивистов, ну просто футуристов, конструктивистов, формалистов, да, это все было.
Третий голос.У нас сейчас большой ренессанс Хлебникова.
Второй голос.Ну, естественно, естественно. Я это очень хорошо понял. Я проходил мимо какой-то литературы, и, значит, там какие-то, по-моему, письма уже Хлебникова, изданные по-немецки, а рядом какие-то секс-букс. Знаете? Second sex, еще что-то такое. I'm curious.
Первый голос.Есть разные течения, течения в русской поэзии, Как у нас, например, это романтическое, новое романтическое течение. Сейчас.
Второй голос.Вы знаете, Ранец, я плохо себе представляю нынешнее положение. Я знаю, что существует, скажем, в общем, существует довольно много разных, даже можно так сказать, ну не школ, но направлений. Но все они какого-то такого очень неприятного свойства. Если это стихи с национальным характером, то это принимает либо шовинистический, либо абсолютно идиотический характер. Если это поэзия романтическая, то она ангажированная в любом случае.
Если это поэзия сатирическая, то она однозначно негативная. Не возникает ощущения, что человек занимается сатирой с какой-то высокой точки зрения. Он в пределах той системы координат, которая ему навязана. Некоторое количество, не то чтобы их съели, их не уничтожили, не убили, их более-менее затушили. им просто не давали выхода, и в конце концов, знаете как, изящная словесность, вообще искусство, ну вот это такая вещь, которую, значит, ну если ты только абсолютно одержимый человек, ты будешь заниматься ее, значит, там, несмотря ни на какие обстоятельства, а в конце концов приходит в голову мысль, ну что это все такое, в конце концов, мне же это приятно, и вообще, это же только мое развлечение, и в общем, надо зарабатывать деньги, ну вот, можно там, скажем, писать какие-нибудь пьески и так далее, И в конце концов, все это литература и, в общем, не такая уж существенная вещь.
Ну, не печатают, не печатают, ну и черт им, в конце концов. И, в общем, надоедает переживать одну и ту же эмоцию негативную и так далее. То есть, в человеческом сознании поселяется револютивизм. Что есть, значит, самая крупная опасность вообще для всякого мыслящего существа? это человек безусловно очень дарен вот это такой поэт живущий в ленинграде и он уже почти не пишет стихов на 2 секторе не в год в лучшем случае и то это уже не то что это уже какая-то зала на это аля эзра паунт но очень так провинциально все потому что он значит сначала он писал замечательные стихи вот такой постхлебникианский хорошего качества но потом значит ему пришлось искать свой собственный путь и быть своим единственным собственным судьей. Никакой среды, никакой атмосферы. И он начал истончаться. Пока это не перешло за грань. Это уже загадки.
Скорее загадки, кроссворды, регусы со всем чем угодно. С иероглифами, с латынью, с греческим. В общем, и вроде бы это умно, но с другой стороны, довольно глупо все-таки. Может быть, умно на самом деле. Но это уже предельно заглушенная лирическая интонация. Есть еще три поэта, по-моему, разного качества, но, по-моему, хорошие. Если бы им дать возможность работать, нормально. Это было бы замечательно, это было бы интересно, но я боюсь, что уже тоже, как говорят в народе, too late.
Это Евгений Ревин. Эти трое, я у них многому научился, они старше меня были годом на три. Я с ними со всеми познакомился в 60-м году, на свое горе, на свою радость познакомился. И мы очень подружились, потом все это распалось и довольно скверным образом распалось в каждом отдельном случае. В любом случае, распалась начистость. Анна Андреевна называла нас волшебным хором. Но она умерла, и купол рухнул. И волшебный хор перестал существовать.
Разбился на отдельные голоса. Это Евгений Рейн. Потом Анатолий Найма и Дмитрий Болбышев. Вот нас было четверо, но теперь Рейн зарабатывает стихи, зарабатывает на жизнь статьями в журналах, сочинением научно-технических сценариев, превращается понемножечку в монстр, человек совершенно в некотором роде сломленный своими личными обстоятельствами, персональными. В общем, уже не знающий, на каком свете он живет, на том ли, в котором он думает о себе как о поэте, или на том ли, где он пишет все эти поделки, подъемщики.
Он переводчик. У него вообще не было очень самостоятельной такой фигуры, но все-таки в нем что-то было. Какая-то острота, какая-то тонкость была в нем. Но переводы и все эти дела, они его в общем малость углубили. Потому что он уже не помнит, где своё, где чужое, и слова для него уже просто, как, впрочем, для всех переводчиков, рано или поздно, кирпичики, понимаете, а не самостоятельные ценности. Это, впрочем, и для меня тоже.
И Бобушев, о котором я знаю несколько меньше, это довольно талантливый человек с очень высоким чувством языка и понятием того, что он делает в языке. Это было его основное преимущество, и он это преимущество стал бесконечно эксплуатировать. Он не искал новых средств. То есть не то, что не искал новых средств. Если бы была какая-то аудитория, если бы была какая-то конкуренция, понимаете, это смешно говорить про поэзию, Но там это тоже есть. То значит отсюда. Можно что-нибудь и выше. А так, я думаю, они, в общем, все более или менее сходят средств. Или переходят на другие идеи, я уже не знаю.
Первый голос.Скажите, вы считаете себя советским поэтом? Я спрашиваю это, потому что вы жили в подсоветском режиме.
Второй голос.Ну, понятно. Вы знаете, Гайнц, у меня вообще довольно сильное предубеждение против каких бы то ни было определений, значит, кроме русский, поскольку я пишу на русском языке, вот. Но я думаю, что можно сказать, что это советский. Вполне. В конце концов, это при всех его заслугах и преступлениях, это все-таки режим реально существующий. Я при нем просуществовал 32 года, и он меня не уничтожил.
Третий голос.Хорошо, что вы говорите уже об этом. У меня вот как раз в этой статье, которую я вам рассказывала, суждение нет. Потому что эти эмигранты здешние, то и в Советском Союзе есть. То есть нельзя уже вычеркнуть. Это нельзя вычеркнуть. Это есть исторический факт и культурный факт.
Второй голос.Культурный факт, вот это самое главное. И в общем, в ряде случаев многое очень инспирировано, ну, там, скажем, в творчестве людей, которые живут в Советском Союзе. В России инспирировано это не, скажем, divine invasion, не божественным вторжением, но, скажем, идеей сопротивления, понимаете? И, в общем, это надо всегда помнить. И в некоторых родинах даже можно быть благодарным за это. или может быть я оказался в таком замечательном положении что могу быть благодарным когда живешь и значит хотя надо сказать что у меня никогда не было знаете это странная история но у меня может быть просто у меня что-то не в порядке с нервами или с системой чувств но у меня не было никогда ненависти гнева то есть гнев был но ненависти к режиму и ко всем этим делам в общем не было. Или, по крайней мере, я не мог его персонифицировать, понимаете. Просто меня губила всегда одна вещь. Я всегда понимал, что это люди, знаете. Это ужасная вещь. Для борца эта вещь совершенно лишняя, то есть вредная, смертельная. Стало быть, я не борец. Может быть,
Третий голос.наблюдать. В Чехословакии в 68-м году в некоторых городах при оккупации в первые 7 дней были, или в одном городе, не знаю, был лозунг «Помните, что вы культурные люди». Это, между прочим, погубило Чехов. Ну, что значит погубило? По-моему, они больше победили, чем могли бы победить в этом случае.
Второй голос.Нет, вы знаете, это не так. Они повели себя как школьники. Это в некотором роде мальчишество. Дело в том, что те принципы, которые они защищали, им почему-то показалось, что у них нашли новый способ защищать эти принципы. А эти принципы, что они не стали пустыми словами, не повесили в воздухе, за них, если их защищать, если уже речь идёт о том, что мы защищаем эти принципы, за них, к сожалению, надо проливать кровь. В противном случае...
Нет, в противном случае тебя ждёт просто та или иная форма рабства. Если ты уже заговорил о том, что ты хочешь свободы и ты этой свободой, значит, достоин и вообще и так далее, и так далее, если ты это выводишь уже на тот уровень, что у тебя вот эта свобода, что ты не желаешь быть рабом, то здесь надо, в общем, новых способов пока еще бороться с рабовладельцами, кроме как оружием, не существует. они совершенно опасно считают что они нашли новый способ разумеется они опозорили советский союз на весь мир там и это все понятно то есть советский союз опозорил себя все это верно но все-таки надо быть в некотором роде прагматиком и понимать что общего
Третий голос.то есть можно не сохранили благодаря этому свобода больше рак который восстал и которого которого потом четвергуют или вот так вот прижимают к ногтю, он становится еще худшим рабом, сломанным. А они остались свободными людьми. И то, что происходит сейчас, особенно в отношении писателей, это полное неподчинение.
Первый голос.Даже не в тюрьме, но вот такое абсолютное неподчинение,
Третий голос.оно именно только и возможно, потому что предшествовало вот этого. Ну, может быть, может быть. Ну, стали они... нет нет нет а потом нет честно говоря вот это грубая мысль но мне уже начинает казаться что любая жизнь лучше смерти даже знаете вы выросли мое поколение выросло под лозунгом лучше смерть стоит чем жить на коленях а я сейчас не уверена в этом это верно и все таки и все таки весь вопрос
Второй голос.Вопрос состоит в том, во имя чего выжить. Человек ведь не камень, он не является выражением самого себя. И всегда вопрос, во имя чего выжить. Да, это так. Ну, конечно. Я, к сожалению, нахожусь в довольно затруднительном положении, потому что я понимаю, что у вас не может быть ответа на этот вопрос. Потому что, когда смотришь вокруг, то уже непонятно, во имя чего живёшь. Вот особенно здесь. непонятно складывается причины во имя вот шоппинга понимаете что жизнь происходит во имя шоппинга единственное что остается это постараться быть по возможности наименее involved во все это шоппинг знаете я если бы я здесь вырос я не знаю во что бы я превратился просто не знаю я не понимаю Знаете, это очень странное ощущение. Я не понимаю вообще, зачем всё это.
В общем, это может быть, понимаете, нечто хорошее может быть только как награда, а не как априорное нечто. Понимаете?
Третий голос.Это очень русское.
Второй голос.Да. Или, по крайней мере, с моей точки зрения, то, что я вижу, это хорошее. В общем, мне это не очень нравится. Это нереальный выбор, который здесь предлагается. Понимаете? Потому что какой бы выбор ты не совершил, этот в лучшем случае только ударит тебя по карману. Но психологически, субъективно, как персонал, как персона, это тебя оставляет в том же состоянии, в котором ты был и до выбора. Ну, здесь в значении автомобиля, он тебя может доставить дальше.
В спиритуальном смысле это ничего не даёт. И здесь может существовать только действительно очень сильно одаренная, чисто в артистическом смысле, очень сильно одаренная личность, очень sensitive, понимаете, которая очень чуткая, и которая, значит, там, я не знаю, музыка, не музыка, чем бы она ни занималась, литература, слово, этот дар в нем должен быть настолько силен, что все время, вот это самое, вибрировать, чтобы он был более реальным, чем все остальное.
Но это уже, по крайней мере, болезненное нечто должно быть, понимаете? Может быть, я не знаю. Только очень физиологический художник может существовать. То есть, когда желание рисовать или писать музыку, это вот такое, знаете. А нет, спокойный, рассудительный, нормальный человек, это вообще резкие представления о жизни. Впрочем, поэзия – это нечто другое. Я не знаю, что здесь должно быть. Протест, безразличие. Ну, в общем, я всегда себе говорил о всех ситуациях, скверных, не скверных, даже когда мне удавалось сделать что-то, с моей точки зрения, очень толковое.
Я всегда говорил себе, Иосиф, надо взять ноты выше. Ну, так, как мы и говорили. Да, это как раз довольно интересная вещь, потому что не то, что ноты выше, а потому что, в общем, ситуация здесь выглядит как, знаете, творчество с привидливостью. Это очень странная мысль. У меня есть в Ленинграде такой знакомый, который сын профессора, довольно большого негодяя. Я еще один возьму, ладно? Довольно большого негодяя. Он очень все время комплексует и жалуется мне на то, что он не знает, как будет уходить от отца, потому что, наверное, отца у него руки порвут.
А живет он на его даче. Я говорю, Михаил, представьте себе, что вы живете на ферме у своего отца. Ну, на некоторое время, значит, вот он запротивомерился и так далее. Теперь он снова, значит, с теми же самыми идеями, значит, приполз. Ну, уже приполз, по-моему, да. Я говорю, Михаил, ну как вы себе представляете, ну, конечно, допустим, ваш отец действительно негодяй. Ну, я говорю иначе. Допустим, вы правы, вы защищаете хорошую вещь, он защищает плохую вещь.
Вы, как бы сказать, враги. Но как вы себе представляете торжество справедливости? Он говорит, как? Я говорю, ну, в конце концов, торжество справедливости сводится к чему? К той же самой даче. Ну, вот, и к тем же этим самым. То есть материальное оформление, значит, вот, справедливости и несправедливости, они абсолютно идентичны. Не правда?
Третий голос.В очень грубой форме это, ну очень грубо я сейчас говорю, но это то, что случается с 95% протестующих художников и так далее, и так далее, которые уже сажают 20 лет. Ну да, точно.
Первый голос.Я хотел спросить, если вы так же думаете о достоевской философии, о страданиях, что человек может самосуществиться и вообще стать человеком только через страдания?
Третий голос.Нет, я так не думал. Через счастье. Но это очень немногим дано.
Первый голос.Но Вы сказали раньше, раньше, что под эту очень тяжелую репрессию стоит даже поэзия.
Третий голос.Да, вы говорили, что тут возникает поэзия и, с какой-то стороны, в сопротивлении.
Второй голос.Ну, конечно. То есть, поэзия, в некотором роде, это завоевание чего-то. Завоевание чего-то внимания. Но существуют разные вещи, например, в Советском Союзе ты моментально завоевываешь внимание реальных лиц, ну там двух, трех, пяти или десяти, и все зависит от степени твоей гордыни, если это вот получилось, то они с тобой согласны, все в порядке. Может быть, и такие есть люди, вроде Ехтушенко, и ему не обязательно, чтобы перед ним были ружники.
А здесь, здесь это на более высоком уровне, по-моему, все-таки, на Западе. Потому что тебе надо спокойно смотреть в пустоту, не ожидая, что она сейчас заселится аплодисментами и так далее. И вот если человек может это выдержать, вот это, ну это... Нет, Достоевский абсолютно прав. Да, через страдания. Но, возможно, еще и через счастье.
Третий голос.Но этого еще не было.
Второй голос.Было. Я знаю некоторых, которые... В процессе проблемы их знают. Я не знаю, с чем это обернется.
Третий голос.Нет, но где-то было страдание. Может быть, счастье может принести поворот в развитии и нахождение самого себя. Но как основной опыт человека должно быть страдание все-таки. Теоретически себе нельзя представить развитие ребенка, скажем, или какой-то модели, которая бы не имела опыта страдания. Она не может стать человеком.
Второй голос.Вы знаете, я видел одну такую модель. Это просто вот такую счастливую пару, которая очень сильно любит друг друга. И это люди очень высокого класса.
Третий голос.Но где-то раньше в их развитии, это сейчас их состояние.
Второй голос.Ну, одну секунду, но одну секунду, извините я, пожалуйста. Нет, ничего не происходило, они там не жили с другими людьми, с другими, я не знаю, их не сажали в тюрьму, их там не мучили и всё это самое. Ну, я не в этом смысле даже имела сейчас в виду пострадания. Ну, в детстве, может быть, но кто знает, что после детства, из-за чего это всё стоит в голову.
Третий голос.Да, вообще, в принципе, я не думаю, что сегодня это может быть счастливый человек. Может быть, какая-то часть его жизни счастливая, какая-то очень существенная часть, но счастливого человека не может быть. Или он абсолютно один.
Первый голос.Но может быть и счастливый человек, и страдательный человек.
Третий голос.Да, конечно. А это только через... сейчас я, по-моему, вообще... может быть только как негатив к страданию.
Второй голос.Ну это я не уверен, не уверен, дело в том, что...
Третий голос.Нет, вообще ты говорил умные слова, я не могла бы их доказать.
Второй голос.Нет, почему, это все абсолютно правильно, это очень похоже на правду, то, что вы сейчас говорите, и я сам так тоже думаю, но я знаю еще и вот это. Просто у меня был такой опыт, что большинство людей страдания не реализует их, но ломает просто, и превращает их во что-то там уже совершенно. потому что, я думаю, не стоит наставить на туристическую роль страдания чрезвычайно.
Первый голос.Но художник и страдает, когда он работает.
Третий голос.На правильном смысле смирение может привести человека.
Второй голос.И вот опять не совсем правильно, потому что художник, особенно в русской терминологии, значит, художник – это живописец, я тоже не совсем с этим согласен, потому что я понимаю, как художник может быть счастлив, когда он видит и познает, что когда он работает, понимаете? Я предполагаю, что брак – это нестрадательство. Его художником сделано нестрадание, но колоссальное внутреннее богатство и процесс работы – вот что сделал его человеком.
Я даже думаю, что Шагал, между прочим, нестрадатель.
Третий голос.У нас много в нашей семье очень часто по этому поводу. Эти дискуссии у нас не впервые, потому что сейчас в момент болей с Достоевским всегда приводят пример Баха, как живого человека, хотя я не могу себе представить, но Моцарт был все-таки несчастен тоже.
Второй голос.Как?
Третий голос.Ну, просто по жизни, по всему. Вы знаете, это вот... Это не так важно. Моцарт счастливее Баха, но Баха я не могу себе представить, чтобы он...
Второй голос.Моцарт – это такое вертикальное развитие, знаете, ничего в шерему, всё вверх вот так вот, это просто замечательно. Моцарт – это вообще, то есть я не знаю более счастливого человека, чем Моцарт, я себе представить не могу.
Первый голос.И есть различные между художником, между писателем, между композитором, можно сказать, что есть?
Второй голос.Ну конечно, конечно, особенно между писателем, то есть между тем, кто пользуется словом. это уже совершенно другое дело.
Третий голос.Но в самом процессе...
Второй голос.В средствах, в средствах.
Третий голос.Не только в средствах, но и в самом душевном настрое при творческом процессе.
Второй голос.Нет, вы знаете, язык это уже, ой, простите. Язык это совершенно специфическая вещь, конечно же. Языком нельзя пользоваться свободно, ты уже здесь...
Первый голос.Фрустрирован.
Второй голос.Да, фрустрирован, да, абсолютно точно. И поэтому, конечно, от литератора, значит, литератор в некотором роде уже condemned for suffering. Художник меньше, а композитор... А это, я думаю, очень...
Третий голос.Уже композиторов вы правы, это можно себе представить. Просто сам творческий акт уже даёт полное освобождение.
Второй голос.И особенно теперь, чем дальше, между прочим, существует искусство, то есть чем больше проходит времени, тем тяжелее приходится художнику, понимаете, потому что ему, помимо всего прочего, помимо того, что у него там есть за душой, ему приходится какие-то средства уже выбирать, понимаете, новые создавать средства и так далее, и так далее. И это происходит не только согласно его внутреннему своему ощущению, но и понятие какой-то конкуренции, о том, что уже сказано, и еще и хуже всего, потому что он старший писатель.
Первый голос.Я думаю, потому что литератор, он себя унедельно с человеком изучает, в основном. То есть, с художником, с композитором.
Третий голос.Да, что литератор непосредственнее обращается к человеку и к обществу. А в то время как композитор и художник имеют дело с природой, с общей гармонией, вообще с более отвлеченными.
Второй голос.на высшем уровне просто понимаете дело в том что у всех разный язык я думаю что это верно да но это не до конца верно потому что к обществу когда вы говорите о литераторе и обществе но это уже такое клише заведомое на самом деле вообще в конечном счете литератор обращается не совсем к обществу в общем это вопрос его внутренней жизни понимаете когда он пишет вот это он делает в общем для себя основное достоинство но литератор помимо всего прочего он в его творческом процессе вот очень сильно сильнее чем каком бы то ни было и нам творческом процессе процессе присутствует критицизм по отношению к самому себе самоконтроль понимаете тогда я думаю что Потому что средства музыкального языка, они дают гораздо большее раскрепощение, то есть они не закрепощают, хотя, я не знаю, может быть, все приблизительно, потому что я не очень представляю себе то, что музыкальный язык сегодня представляет собой, потому что там уже тоже очень много всего чего угодно.