Первый голос.Из нашей серии «С другого берега» мы продолжим чтение книги Светланы Аллилуевой «Только один год», вышедшей недавно в нью-йоркском издательстве Harper & Row. Мы передаем полный текст этой книги без каких-либо сокращений или комментариев. В сегодняшней передаче Светлана Аллилуева продолжит чтение главы «Возвращение невозможно».
Второй голос.Партийный и государственный аппарат, выросший и воспитанный в прежние десятилетия, не желал делать уступок либерализму и демократизации. Попытки Хрущева в этом направлении встречали сопротивление на каждом шагу. Каждое дело посмертной реабилитации жертв 1937-1938 годов приходилось проталкивать через аппарат ЦК со страшными усилиями. Старая коммунистка из Баку Ольга Григорьевна Шатуновская провела в тюрьме и сибирской ссылке 17 лет. Освобожденная и восстановленная в партии после 20-го съезда, она начала работать в контрольной комиссии ЦК, специально занимаясь реабилитацией, чаще всего посмертной, партийных работников, пострадавших в чистках.
Но, несмотря на поддержку Хрущева и Микояна, через несколько лет работы ее выжили из аппарата ЦК те самые люди, которые в свое время сажали и арестовывали. Шатуновская говорила мне, что работать ей было невозможно. Аппарат ЦК глухо роптал против десталинизации. Чему удивляться, если один из самых верных прошлому консерваторов, Суслов, начал работу в аппарате ЦК еще в 1937 году, а теперь оставался по-прежнему секретарем ЦК, объединяя вокруг себя всех сопротивлявшихся новому курсу.
Хрущев не мог разделаться с аппаратом партии. Потребовалась бы слишком большая ломка старого, а он боялся этого. В конце концов он поплатился за это. Аппаратчики разделались с ним. Хрущев не мог открыто заявить, что партия сама поддерживала во всем культ Сталина. И в конце концов, уступив ему всю полноту правления, превратилась в пассивную исполнительницу его абсолютной власти. власти. Побоявшись признать вину всей партии и целиком свалив ее на грозного покойника, он красноречиво дискредитировал не только самого себя, но и партию в целом. Этого она ему простить не могла. Всему миру стало очевидно, что тоталитарный режим сам себя не может ни осудить, ни изменить. Самоубийство не в его характере, он может только убивать других. Тогда был еще раз применен успешный метод дворцового переворота, и новый премьер Косыгин вместе с новым вождем Брежневым присягнули все той же деспотической традиции. Народ безмолвствует, а говорит и решает Кремль. Но непреодолимый процесс освобождения от старого шел гораздо сильнее и смелее снизу.
Пока наверху шла уродливая драка за власть, прогресс брал свое. Он рос и ширился снизу, и давил наверх, как горячий пар, заставляя власть то уступать, то сопротивляться. Остановить его было уже невозможно. Он пробивался наружу, повсюду, как яркая трава межкаменных плит. И в моей душе шел такой же медленный, упорный процесс внутреннего освобождения от прошлого, от общего прошлого и от моего собственного. Он шел своими путями. Секретная речь Хрущева мало помогала мне в этом и не была большой неожиданностью. С друзьями мы уже не раз говорили до этого о неизбежности перемен. Текст этой речи меня дал прочитать Микоян в конце февраля 56-го года.
Он прислал за мной машину и просил приехать к нему домой. «Прочитай это, а потом обсудим, если необходимо», — сказал он. «Не торопись, обдумай, мы будем ждать тебя внизу к ужину». Я провела тогда несколько часов в библиотеке его дома на Ленинских горах. Страшнее всего было то, что я верила тому, что читала. Не верить было невозможно. Читая, я вспоминала рассказы моих теток, вернувшихся к этому времени из тюрьмы. Мамина сестра Анна сошла с ума в тюрьме и вернулась больным человеком.
Вдова маминого брата Евгения Аллилуева вынесла все, Но говорила мне, что подписала все обвинения, предъявленные ей, в шпионаже, в отравлении своего собственного мужа, в связях с иностранцами. Там все подпишешь, говорила она, лишь бы оставили жимой и не мучили. ночью никто не спал от криков в камерах люди кричали нечеловеческими голосами умоляли убить лучше убить она провела шесть лет в одиночке без разрешения на переписку с родными о которых ничего не знала все это время в 1954 году все обвинения были признаны вымышленными и она она вернулась домой. Я думала о судьбе Сванидзе и Редденса, о многих трагических судьбах, известных мне, и мое сердце только проваливалось куда-то в пустоту. Если бы я могла опровергать, не верить, воскликнуть клевета, он не делал этого, но я не могла. Я вспоминала разговоры с друзьями и то немногое, что было доступно из неофициальных источников, потому что официальные источники всегда говорили совсем о другом. На память приходили опять послевоенные годы и мрачная зима 52-53 годов, когда я сама видела, что многое творилось по указу отца. Наконец я пошла в
столовую, где Микоян и его жена ждали меня. Оба посмотрели на меня с тревогой. «К сожалению, все это очень похоже на правду», — сказала я. Микоян вздохнул с облегчением. Должно быть, он боялся, что я буду рыдать или спорить. «Я надеялся, что ты поймешь», — сказал он. «Пойдем за стол. Мы хотели, чтобы тебе не пришлось неожиданно услышать все это на собрании. Через неделю документ будут читать во всех партийных организациях». Я сказала, что очень признательна за это. В тот вечер мы больше не говорили о речи Хрущева, но все время вспоминали маму, с которой Ашхен Микоян когда-то дружила. Через несколько дней после этого я сидела на партийном собрании в Институте мировой литературы и слушала обсуждения речи Хрущева. Представитель ЦК пытался сдержать страсти, а все говорили и требовали перемен. Перемен в жизни страны, освобождение от догматизма, этого-то и боялись ЦК. Я сидела, слушала и думала то же, что думали все вокруг меня. Ко мне ни на минуту не изменилось отношение после речи Хрущева, мои друзья оставались со мной, как и прежде, и во все последующие годы я ни в чем не чувствовала
недружелюбия к себе. Хотя последние годы я была далека от отца, только теперь, после его смерти, мое сознание начало постепенно очищаться от мифов, от идеализации, от канонизированной лжи, от всего того, чем вбивали в головы моего поколения ложный образ мудрого вождя, ложную историю партии, ложную картину победоносного развития всей страны. При общей изоляции СССР от остального мира невозможно было найти хотя бы книги по советской истории, издававшейся за границей.
Пути к этому запретному источнику строго охранялись. Такие книги находятся в СССР в государственных библиотеках и их выдают только по специальному разрешению для исследовательской работы. Но даже то немногое, что удавалось таким образом прочесть, производило на нас впечатление откровения. По существу это были просто объективные факты истории, но именно поэтому они и были для меня значительнее, чем все трескучие и невразумительные разоблачения культа личности в советской печати тех лет.
Так, в 1954 году мне удалось прочесть две книги по истории советской литературы, изданные в США, Марка Слонима и Глеба Струве. Мне выдали их в библиотеке из спецфонда, только потому, что я должна была сделать о них сообщение на семинаре. В этих книгах я встретилась с неожиданной для советского литературы веда концепцией о литературе 20-х годов. Эти годы были названы временем расцвета русской литературы, свободно развивавшейся до официального провозглашения социалистического реализма в 1934 году.
Богатство стилей и направлений, новые имена, серапионовые братья, юго-западная школа, пельняк, бабель, замятин, борьба с пролетарскими писателями, пытавшимися присвоить себе монополию в искусстве. Совершенно иная роль Горького, бунтующего против зверств революции, неприглаженного, неотредактированного. И опять над всем генеральный секретарь партии, якобы меценат, а на самом деле загнавший искусство в нужное русло и заперший его там.
А потом длинный список арестованных и погибших писателей, тех, кто воспевал революцию, Красную Армию, Новую Жизнь, тех, кто служил партии пером и сердцем. В 1957-58 годах в Институте мировой литературы группа молодых исследователей, Андрей Синявский и я в том числе, взялись работать над литературной хроникой 20-х и 30-х годов. Это позволяло нам работать над газетами и журналами тех лет. Просмотрев комплект газеты «Известия» за 1922 год и «Правды» за 1934, я сделала для себя немало открытий.
В статьях Троцкого о тогдашней политике партии в литературе и искусстве провозглашалось свободное развитие стилей, полная свобода художника. О том же писал Луначарский. Горький из-за миграции резко осуждал кровавые зверства революции в статьях о русском крестьянстве. Этих статей нет ни в одном собрании сочинений Горького, изданных в СССР. В России шел процесс левых эсеров, и бывшие союзники по Октябрьской революции были осуждены, а их партия запрещена. По всей стране открывалось все больше и больше издательств. Недавно провозгласили НЭП, дававший некоторую свободу частной инициативе.
Литературная жизнь 1922 года представляла собой действительно необыкновенное богатство и разнообразие. Мы составляли хронику, выкапывая из небытия и забвения имена и произведения писателей, книги которых были изъяты из библиотек на десятилетия. Мы собрали тогда огромный новый материал, но он был строжайше отредактирован нашими партийными редакторами и цензорами. Половину фактов и имен выбросили, в том числе статьи Горького о русском крестьянстве.
Икону нельзя было опорочить. Если имя Сталина ни разу не попалось мне на страницах Центральной газеты за весь 1922 год, то в 1934 году оно буквально не сходило со страниц правды. В этом 1934 году состоялся первый съезд писателей, на котором был положен конец разнообразию стилей и свободе творчества и был принят как единый рецепт абстрактный социалистический реализм. По существу это означало, что литература становилась на службу и под контроль партии, как этого и хотел генеральный секретарь. Когда я просматривала стенограммы первого съезда писателей, до тех пор тоже изъятые из библиотек, то впервые прочла доклад Бухарина о поэзии, сделанный им на съезде. Это был блестящий доклад политика, говорившего перед писателями как равный с равными о существе поэтического творчества. Официальная речь Жданова выглядела рядом бледной и и жалкой. На состоявшемся в том же году 17-м съезде партии, так называемом съезде победителей, словословия Сталину раздавались каждый день и в каждой речи. Казалось, все обещало экономические улучшения, мир и демократию в стране. Но 1 декабря в тот самый год был убит Киров, и вместо
демократии пришел террор, аресты, суды и чистки, в которых погибли и делегаты съезда победителей, и Бухарин, и делегаты первого съезда писателей. Отец не только не спасал от гибели старых товарищей, но, казалось, хотел вырубить под корень все талантливое и мыслящее в партии, в армии, в искусстве, чтобы не оставалось нигде ярких фигур, способных привлечь умы и завоевать популярность. В 1956 году Хрущев впервые заговорил об этом и намекнул о прямом участии отца в убийстве Кирова. Намекнул и испугался. Пообещав дальнейшее расследование таинственных обстоятельств покушения, он больше никому не дал ни говорить, ни писать об этом.
Я долго думала, возможно ли? Возможно ли? Ведь Киров был старый друг, он отдыхал вместе с отцом в Сочи летом в том же году. И страшный ответ приходил сам собой. А Бухарин? Разве он не был старый друг? Разве он не жил у нас летом на даче еще при маме? Но если для отца было возможным обвинить и казнить Бухарина, то почему остановился бы он перед расправой с Кировым? Все это было так жутко, что хотелось завыть и бежать прочь от всех и от самой себя.
В сентябре 1957 года я сменила фамилию Сталина на Аллилуева. По советским законам дети могут носить фамилию отца или матери. Я больше не в состоянии была носить это имя. Оно резало мне уши, глаза, сердце своим острым металлическим звучанием. Я обратилась к президенту. Тогда им был Ворошилов, старый друг семьи, очень любивший маму. Канцелярия Президиума могла ускорить долгий процесс прохождения всех инстанций. Мне хотелось кроме этого услышать, что скажет сам Ворошилов о моем решении.
Он не удивился и сказал только «ты правильно решила». Мне хотелось носить мамину фамилию еще когда я поступала в университет после школы. Я сказала об этом тогда отцу, ведь Сталин был только его партийный псевдоним. Он ничего мне не ответил, но я видела, что он был уязвлен и не стала продолжать разговоры. Сейчас я могла поступить так, как мне хотелось. Многие осуждали меня за это в СССР. Первый же чиновник, увидевший мои новые документы, спросил со страхом и сочувствием, «Вас заставили переменить фамилию?»
Он не хотел верить, что это мое собственное желание. В 1966 году в мои руки попала политическая биография Сталина, Исаака Дойчера, изданная в 1949 году в Англии. Как ни странно, я впервые смогла представить себе всю долгую историю борьбы внутри партии, весь процесс постепенного превращения партии российских коммунистов в свою собственную противоположность. Опять я делала открытие. Я узнала об острых разногласиях, бывших у отца с Лениным в последние годы.
В советских источниках и политической пропаганде их отношения описывались как идиллическая дружба с незапамятных времен. Завещание Ленина, в котором он требовал отстранить отца с поста генерального секретаря, было уже известно мне в то время. Но, оказывается, этому предшествовали длительные разногласия по национальному вопросу. Было очевидно также, что идея колхозов, которую отец увязывал позже с кооперативным планом Ленина, на самом деле не имела к нему никакого отношения, и их взгляды тут тоже расходились.
И дальше я нашла в этой книге картину постепенного захвата единоличной власти, ловкого обхода бывших коллег, а позже противников, неподражаемый цинизм и жестокость в устранении возможных соперников, развал и распад партии и ее полное порабощение одним человеком с помощью террора – все то, о чем как раз предупреждал Ленин. Мне стала очевидной огромная роль, которую играл Троцкий в партии и в революции. А так как я хорошо знала характер отца, мне стал, наконец, ясен источник его антисемитизма. Безусловно, он был вызван долголетней борьбой с Троцким и его сторонниками и превратился постепенно из политической ненависти в расовое чувство ко всем евреям без исключения.
Одного только перечисления имен всех людей в партии, с которыми отец расправился на пути к своей диктатуре, было достаточно, чтобы сойти с ума. Тогда же я прочла разговоры со Сталином Милована Джиласа. Австралийское издание этой книги на английском языке кто-то привез в Москву, и она ходила по рукам. Как и Дойтшера, эту книгу я получила не из библиотеки, а от друзей. Джилас поразил меня живостью и достоверностью портрета моего отца. Я узнавала манеры, слова, обстановку. И чем достовернее были детали, тем убедительнее вырисовывался политический цинизм Сталина, даже в отношениях с братскими социалистическими странами.
«Только бы не дать выдвинуться популярным лидерам, будь то Димитров или Тито, только бы не упустить абсолютную власть. Ради этой цели был забыт братский интернационализм, и Советский Союз вел себя часто совсем как империалистическая Россия, и вечная слежка тайной советской полиции за каждым из братских лидеров». Джона Рида Многие читали, что это очень достоверная, точная и живая картина событий. Но теперь издательство добавило еще предисловие от себя. В нем было сказано, что Джон Рид, американский корреспондент, многого в России не знал, не понимал и не видел, и поэтому полагаться на достоверность его книги невозможно.
Между тем, Джон Рид действительно воспроизводил объективные факты. Роль Троцкого в революции, роль левых эсеров как союзников большевиков в тот момент. Это слишком отличалось от официальной версии событий, принятой в СССР. Предисловия Ленина сочли нужным поправить даже после 20-го съезда. Эталоном извращенной истории долго еще продолжал служить краткий курс истории СССР, отредактированный, переделанный и дописанный отцом в 1938 году. Первоначальный вариант был составлен группой авторов.
Этот учебник был нужен ему прежде всего для того, чтобы навсегда выбросить из истории тех, кто ему мешал, тех, кто в самом деле основал и создал партию и осуществил революцию, в первую очередь Троцкого, своего главного соперника. Дальше были перечеркнуты все, кто некогда был в оппозиции или был не согласен с ним. Все они были названы агентами иностранного империализма. Такой же ярлык был приклеен тем, кто даже не участвовал в оппозиции, но попал в чистки 1937-1938 годов, так как это самый простой и верный способ дискредитировать политических деятелей в глазах народа А краткий курс был задуман как новый катехизис для народа на десятилетия, потому отец и переделывал его так внимательно В переписанной им истории партии его собственная фигура превратилась в верного, постоянного друга и соратника Ленина, а никаких других крупных имен в революции читатель просто не находил. Но вот прошло уже 10 лет после речи Хрущева, а объективная история партии и революции все еще не написана, и она не скоро будет написана в СССР.
Однако важнее всех книг и документов была сама жизнь вокруг. В эти годы у меня появились новые друзья, люди намного старше меня, прошедшие через 30-е годы уже в зрезлом возрасте, изучившие историю на собственной спине. Это было несколько интеллигентных семей, объединенных давной прочной дружбой и родством. Литературные критики, музыканты, астрономы, физики, журналисты, художники всех их объединяла творческая жизнь и русская культура, переданная им отцами и дедами.
Русские и евреи, потомки обрусевших немцев, голландцев, итальянцев, когда-то Россия была открытой страной и всех принимала. Они были творцами и хранителями культуры в той страшной разрухе, которая окружила их с юности, и пронесли этот светоч через свою жизнь, даря свет другим. Марина провела в тюрьме и ссылке в общем 17 лет, хотя никогда не имела отношения к политике. В молодости она работала хирургической сестрой, ее первый муж был художник.
Эта маленькая хрупкая женщина, веселая как жаворонок, была жизнерадостнее моих молодых сверстниц. Бог знает, через что ей пришлось пройти, и самым ужасным она считала свой второй арест. Когда окончились первые десять лет, и казалось, что жизнь начинается заново, вдруг снова тюрьма и ссылка в Казахстан. Там, в затерянной среди степей деревушки, она лечила и учила, и помогала другим жить. Она нашла там друзей, таких же, как и она, непричастных к политике интеллигентных женщин, переводчиц с английского, французского, голландского, высланных только за их иностранное происхождение.
Никто из этих женщин не унывал. Они возвратились после 20-го съезда. Я видела их у Марины. Они не перестали верить в жизнь, не разочаровались в людях, не озлобились, ни на кого не ожесточились. Глядя на них всех, я думала, что человеческие души губят не внешние трудности, а какой-то червяк изнутри, если человек с ним родился. А эти здоровые натуры еще старались помочь, чем могли, нищим казахстанским переселенцам, совсем как жены декабристов, сосланных царем в Сибирь.
Но почему же в советской России повторился средневековый произвол, и повторил его никто иной, как вождь мирового пролетариата? Неужели Россия так безнадежна, что любое прогрессивное начинание превращается здесь в свою противоположность? Нет, здесь так никто не думал. Эти люди верили в огромный запас здоровых сил народа, который еще проявит себя и сбросит ярмо, надетое на страну. Мои новые друзья любили меня, при мне не стеснялись думать вслух обо всем. «Ты из нашего профсоюза», — говорили мне. Это было лучшей похвалой, и я знала, что здесь я не дочь диктатора, а человек.
Муж Марины – журналист, тоже проведший годы в тюрьме. Часто ездил по стране, бывал на больших заводах и стройках. Он видел повсюду экономический развал, неразбериху, произвол, кражи. Необычайно добрый и отзывчивый на чужие несчастья, он умудрялся всем помогать. Вечно ходил в официальные инстанции просить и требовать для других, что при советском бюрократизме трудно и изнурительно. Однажды он взял меня с собой в журналистскую поездку на Дальний Север.
Ему хотелось, чтобы я увидела, как изменилась там жизнь. Самолет часами летел над тундрой, снежной пустыней, через которую ни пройти, ни убежать. Заполярный Норильск вырос в низовьях Енисея после 1953 года. Когда здесь прекратили свое существование страшные угольные шахты для заключенных. Многие остались жить и работать в городе свободными людьми. На севере платят вдвое больше. Норильск – современный город. Магазины, театры, гостиницы, бассейн для плавания.
Возле шахт новые дома. На месте бывших бараков – клуб, театр, кино. Но шахтерский поселок сохранил прежнее имя – Каиркан, что означает на местном языке «черная смерть». Да, только после смерти моего отца сюда пришла нормальная свободная жизнь. Здесь это было очевидно, как нигде. Мне был интересен именно Норильск, потому что брат мамы, Павел, был в этих краях в 1922 году с экспедицией Урванцева, открывшей там богатейшие залежи угля и железной руды. Мог ли предполагать тогда Павлуша и геолог Урванцев, что их открытие превратится в лагеря, в черную смерть.
Третий голос.Мы передаем эту книгу полностью.