Первый голос.Вот жизнь людей, как-то причастных к литературе, а я оказался причастным, как я, кажется, уже говорил,
Второй голос.то, что моя мать была перемочицей для членов Дома литературы, значит, мы там обедали.
Первый голос.А вечерой большую часть я проводил в Доме искусств, где жили, жило тогда довольно много писателей, И там завязались мои дружеские отношения с Ходосевичем. В соседней комнате жила Ольга Дмитриевна Форж, с которой тоже...
Второй голос.Это тот дом искусств, который описывает Кавилин.
Первый голос.Да, и который описывает Форж в повести «Сумасшедший королев».
Второй голос.И Федин его вспоминает.
Первый голос.Да. И там же собирали сарапионы. Сарапионы братьев? Да. Они собирались в комнате Слонимского. Там тоже часто бывало. Маленькая комната, в которой дым висел столбом от махорки и папирос. И, значит, читали. В этой обстановке, причем там бывали все. Зато приходил Ичуков, заходил Ахматова, заходил...
Второй голос.Ну, Мандельштам там бывал. Даже Мандельштам там бывал?
Первый голос.Мандельштам бывал, он же жил в Бобиску. Мандельштам часто встречался. Это все было в меморах, не стоит рассказывать. И тогда очень интенсивно, вот тогда работали. Ходосевич в это время написал свою, по-моему, лучшую книгу «Тяжелая лира». Причем это было просто буквально на моих глазах. То есть он мне читал еще даже неоконченные стихи, я помню, баллады его знаменитые, и как он радовался. У него были строчки «На окнах морозные пальмы». Нет, простите, «Часы с металлическим стуком в жилетном кармане идут, на окнах морозные пальмы». Не помню, когда-то этот титул. И он радовался этому столкновению.
— На розы и пальмы. — Пальмы с часами в жилетном кармане. Ведь для его стихов вообще очень характерно столкновение высокого стиля с прозаизмами.
Второй голос.Да. У вас какой-то очерк о нем, вы хотели включить его. Можно?
Первый голос.О нем, да, у меня тут немножко о нем воспоминания написаны. Ну, можете включить его. Где это? Может быть здесь. Вот я помню первое мое впечатление Холосевича. Пошел в обеденный зал дома литераторов, высокий человек с худым длинным лицом, по сне, с черными прямыми волосами, длинными и прямыми совершенно, не завивавшимися. С обмотанной бинтом шеей и в черном сертуке, одежде почти забытой в те годы, когда все ходили, в чем придется, во всяких френчах и сшитых из портьер-костюмов.
Очень тонкие губы, и почему-то они показались какими-то змеиными, язвительными. И он действительно был человек язвительный, хотя умел быть очень добрым. И он, когда только что приехал из Москвы, поселился с женой Анной Ивановной, это сестра Георгия Чулкова, в Доме искусств.
Второй голос.Сестра Георгия Чулкова? Да, она Анна Ивановна Федосеевича, сестра Георгия Чулкова. Значит, у Чулкова было две жены, две сестры. Любовь Ивановна, я знаю. Любовь Ивановна, да, дочь Ивановны.
Первый голос.А эта Анна Ивановна скончалась уже? Да, Любовь Ивановна старшая, Анна Ивановна младшая.
Второй голос.Любовь Ивановна еще жива, я ее записывал. Неужели она жива? Я ее записывал на прошлой неделе. Что вы говорите? Да.
Первый голос.Если вы не будете передать ей мой привет, пожалуйста.
Второй голос.Ей 90 лет. Ей 90 лет. 90 лет, да. Она старше Анны Ивановны была. Анна Ивановна скончалась?
Первый голос.Анна Ивановна скончалась уже лет 10 назад. И спас сына Анны Ивановны, Гарик. Позже он был актером под этой же фамилией. И Гарик, он очень красивый юноша, необыкновенно красивый. Он сыграл Карла Двенадцатого в фильме по Петру Алексея Толстого. Вот после этой первой встречи с Ходосевичем, когда меня страшно заинтересовала его внешность, я скоро с ним познакомился, у нас возникли, значит, примерно два года, Длившись до его отъезда за границу, не то что дружеские отношения, все-таки была велика разница и в возрасте, и в жизненном опыте, и в развитии интеллекта.
Мне было 20, а ему 40. Ну, какие-то приятельские такие отношения. Я часто бывал в его полукруглой комнате, которая описана в его стихах в балладе, с окном выходившим на угол мойки Невского, открывалась перспектива на весь Невский проспект. И вот у этого стеклянного окна возникли его строки. Все жду, кого-нибудь задавит висившийся автомобиль, зевака грязная окровавит торцовую сухую пыль, и с этого пойдет, начнется раскачка, выворот, беда, звезда на землю оборвется, и станет горькая вода.
И вот он все ждал, что что-нибудь начнется, что оторвало бы его от тоски, от внутреннего смятения, в котором он находился тогда. Но ничего не началось. Началась перемена его личной жизни. Он влюбился в Нину Берберову, с которой он потом уехал за границу. Вот мне очень помнится, как он писал в декабре двадцатого года балладу и читал мне еще стропы неоконченного стихотворения. У меня и хранится и первый чистовой список, и два черновика баллады.