Первый голос.Я не знаю, сколько было людей, очень трудно определить, но, вероятно, так, человек 200-300, я думаю, не больше. Не очень много. Не толпа. Ну, 300 человек – это толпа.
Второй голос.Тогда, пожалуй, толпа. Пожалуй, тогда толпа.
Первый голос.В пустом Петербурге. Было же пустой Петербург, а извещения были развешаны на стенах. Просто объявление, что умер Александр Александрович Блок. Объявление это полностью приведено в воспоминаниях Федина.
Второй голос.И оно воспроизведено в книжке Алянского?
Первый голос.Воспроизведено? Я не помню. Да, у Федина, в таком случае, я помню, что оно воспроизведено. Да, и, между прочим, на этих похоронах прямо тут же мне явилась мысль издать сборник памяти блока быстро. И тут же на похоронах, просто я договорился, я помню, что я тут же поговорил с Виктором Максимовичем Жермонским, поговорил с Борисом Михайловичем Эхенбомом, кажется, ну не помню с кем еще. Чуковский? Нет, Чуковский в этом выборнике не участвовал.
Второй голос.Простите, у меня повод?
Первый голос.Нет. Там основная статья Румунцева.
Второй голос.Да, большая. Да. Простите, я путаю две книжки. Об Александре Блоке. Об Александре Блоке. Вот вы это и об этой книжке? Да. Такой, небольшого формата? Да.
Первый голос.Ну, можно посмотреть.
Второй голос.Ну, я знаю, это очень хорошая книжка. Это вы издали?
Первый голос.Да.
Второй голос.А это отмечено там в книжке? Что такое значило «в то время издать книгу»?
Первый голос.В то время издать книгу, это вот она стоит, я ее вижу, посередине этой полки, нет, выше на полку, после томов летнаследства.
Второй голос.— Да, вот я ее беру в руки. Да, это уже цельная книга, она у меня только истрепана, у меня она есть. Об Александре Блоке «Петербург» и «Никаких марка работы была вина». Да, настоящее издание отпечатано 26-й государственной типографией в количестве одной тысячи экземпляров. РВЦ, то есть разрешено военной цензурой, Петроград, Петербург и все.
Первый голос.1921 год, по-моему, должен стоять.
Второй голос.Так, на обложке 1921 год. Да, 21 год.
Первый голос.Он дышал через три месяца после смерти Блока.
Второй голос.Статьи Эрон Циферова, Юрия Ховского, В. Жермунского, Владимира Пяста, А. Слонимского, Юрия Тинянова, Б. То есть тут только инициалы, даже инициалы, только один инициал. В. Эйхенбаума, В. Энгергарта. Петербург, 1921.
Первый голос.И для этой же книги писал Сергей Игнатьевич свою работу «Голос блога», но так как он всегда опаздывал, а кроме того, не в том даже дело было, он даже статью написал, но нельзя было воспроизвести в то время графиков. У него сложные графики, и не было способа их воспроизвести в кинемаловом формате.
Второй голос.А, и вот в конце книги есть еще книгоиздательство «Картонный домик» и объявление о книгах. Все вот «Рождественские», «Лето», «Деревенские ямбы», «Кузьмин эхо стихи», об Александре Блоке с сборных статей, «Инокентий Анинский тихие песни» второе издание «Готовится», «Инокентий Анинский гиппоисовый ларец» второе издание «Печатается», «Инокентий Анинский посмертные стихи Печатается», «Юрий Верховский малый мир стихи Готовится», Г. Маслов, Аврора, поэма, вступительная статья Ютынянова, печатается, Энгельгард, введение в эстетику слова, готовится, это очень тесный сейчас запись у нас, картонный домик, альманах, готовится, тоже не было.
Значит, это, так сказать, собственно, почти мнимое объявление. Состоялось только что. Рождественский?
Первый голос.Вышла «Рождественное лето», Кузьмин «Эхо», сборник об Александре Блохе, «Окипарисовый ворец» и «Подсмертные стихи» Анинского, две книги, «Оброза масла» с предисловием Танянова и все. — Остальное не вышло. — Остальное нет. Начался НЭП и уже нужны были деньги. Это было эфемерное издание.
Второй голос.— Объясните, пожалуйста, что это значит «я издал»? Вы же не были владельцем типографии, вы не были даже комиссаром. Как это делалось? Вот Алянский рассказал, как он создал «Эрконос». А как вы это сделали? Поделитесь опытом. Может, еще пригодится.
Первый голос.Нет, это неповторимый опыт. Я принёс типографию, рукопись рождественскую и сказал, вот напечатайте, у меня денег нету, тираж останется у вас, я сто экземпляров продам и с вами расплачусь. И так же, как и было сделано, тогда существовал книжный магазин Виктора Ховина «Книжный угол». Вот, значит, я отнес первые 100 экземпляров в книжный угол. С Ховиным я был в приятельских отношениях. Продал эти 100 экземпляров, заплатил все по рафе и получил остальную. Девятьсот и сколько их было напечатано, забыл?
Всего тысячу, значит? А на деньги, которые я получил за это, я напечатал «Эх, Вузьмина!». И вот так это и шло. А когда начался нет, конечно, все это уже лопнуло. Я помню, что цена этой книжки была 40 тысяч рублей. А здесь цена вообще не... Да, даже цена менялась каждый день. 40 тысяч, вот это что значит? 40 тысяч стоило, что на следующий день нам уже могло стоить 60 тысяч. Это в августе.
Второй голос.Да, кружка молока-то стоила в августе 17-го года 3 тысячи.
Первый голос.Нет, не в августе, в декабре.
Второй голос.А, в декабре, ну уже дороже, да. Да-да. В конце, да, это уже еще обесценилось. Да. Я помню, что в августе я платил 3 тысячи рублей за кружку молока, то есть пол-литра. А здесь, значит, 40 тысяч, понятно, это очень дорого. Так, теперь, а вы никакой марки книжной ничего не придумали? Это ведь книжка-загадка для библиофилов.
Первый голос.Что такое издача? Марка издача. Есть работа Головина тут.
Второй голос.Да, это марка издача Головина. Потом, типография, тут сказано, печатано, 26-й государственной типографии. Почему 26-я государственная типография могла лоптаться никому неизбежным молодым человеком? Ты что, по блату, что ли? Что? Это что, по блату, что ли, выражаясь современному? Почему с вами разговаривали? Вот я что-то понимаю.
Первый голос.Нет, никакого блата не было. Была в кредит взята бумага.
Второй голос.У кого? Где? Там у них?
Первый голос.Нет. Бум в тресте, очевидно. Я уже даже не помню.
Второй голос.Вообще-то страшно интересно, как это книжки рождались?
Первый голос.Вот эти, до Нейпа они рождались совершенно как воздушный пирог, без всякого фундамента.
Второй голос.Все-таки, чтобы начать, типа издательство может какое-то...
Первый голос.Типографии были без работы фактически. Ах вот что! Да. Очень мало печаталось.
Второй голос.Книжные типографии. Работали только газетные типографии.
Первый голос.Работали газетные типографии.
Второй голос.Ах вот в чем дело. Так что в типографии...
Первый голос.Так что типографии были заинтересованы в заказах.
Второй голос.Так что кто-то пришел и говорит, отпечатайте, я отдам, куплю, отдам деньги. Да. Да. Его отдали эти деньги и тем самым получили какой-то кредит.
Первый голос.Да.
Второй голос.Понятно. Откуда у вас эта идея издательской национальности? И откуда слово, откуда название «Картонный домик»? Почему вы так понимаете?
Первый голос.Название этой стихотворения Кузьмина. У Кузьмина есть стихотворение «Картонный домик». Она, так сказать, именно, пожалуй, психологически в силу эфемерности этого предприятия.
Второй голос.Ну да, у Гумилёва парфоровый павильон тоже что-то выписали.
Третий голос.Вот оно что.
Второй голос.Вот это, получается, всё очень любопытно. Так. Так, значит, книга Кузьмина, это было первое, что вы издали. Кузьмина?
Первый голос.Нет, первое было «Лето рождительное», второе Кузьмина.
Второй голос.Значит, собственно, с Блоком вы кончили сейчас?
Первый голос.Немножко о похоронах Блока хотел еще рассказать.
Второй голос.Вот вы рассказали, хотите еще добавить, пожалуйста?
Первый голос.О похоронах Блока. — Что несли на плечах, это вы сказали? — Да. — А потом речи какие-то были, наверное, да? — Нет, речей не было. — Как дальше проходили? Рассказывайте, как у вас записано. Запись, что нет торжественности, когда гроб несли на плечах, и вот так как плыл над процессией, была действительно такая очень нужная и близкая всем торжественность провожания. А нарушена она была в миг, когда выносили гроб из подъезда.
Это Любовь Дмитриевна с лицом, скрытым под длинной густой гуалью, стремительно бросилась, по-моему, протянув руки. Правда, это было несколько театрально. А в это время какой-то идиот-фотограф громко скомандовал, попрошу вдову на минутку остановиться. Это его оттерли, оттолкнули, не знаю, этого болвана. Это вот единственный был момент, когда была нарушена такая целомудренность торжественная. Внутренняя сосредоточенность и торжественность этого момента, потому что в сущности каждый ощущал, что идут проводы большого периода русской культуры.
И это очень чувствовалось. На кладбище речей не было, но чрезвычайно мне запомнилась фигура Андрея Белого. Он возвышался над всеми. Я не помню, не то он на плите другой могилы стоял, обхватив широкий крест, то ли он просто дерево обхватил руками. Но у него выразительность, его лица, его глаз в этот момент была совершенно необыкновенна. И, по-моему, не у меня одного было впечатления, на него как-то многие, а, может быть, и все посмотрели в эту минуту, и было впечатление немой речи.
Потому что его лица так отражались и скорбь, и раздумья, а может быть и продолжение внутреннего спора. У него же необычайно выразительное лицо, глаза были, у него еще необычайно выразительные руки, но тут он совершенно неподвижно стоял. и казалось, что он сейчас... и казалось, что он в движении, вот казалось, что он взлетит сейчас.
Второй голос.Да, это образ у всех, кто пишет о Белом, естественно, рождается, что он вот бегает, а он сейчас улетит.
Первый голос.Да, но вот даже в этот момент вот у меня вот так он запомнился.
Второй голос.Абсолютно объективный образ.
Первый голос.Очевидно, я не знал, что все так пишут.
Второй голос.Марина Светаева. И, я не знаю, ну, вообще, и вот рассказчики, которых вы не могли слышать. То же самое, по-моему, Руни говорит. Еще кусочек где-то, подстрочек написанный.
Первый голос.Я просто вам сейчас буду не говорить, а прочту все пять-шесть строчек, которые у меня написаны. Андрей Белый. Глаза и жест. Его взор словно устремлялся не на собеседника, а в него, внутрь. Казалось, он хочет гипнотически внушить свою внутреннюю правоту, о чем бы он ни говорил, о ритме русского стиха или даже о каких-нибудь совершенно обыденных вещах. Его жест был очень широк и изящен, жест взлета, который сопровождал взлет мысли, или выражал взлет мысли, словно его тело устремлялось вверх за мыслью.
И жест не сопровождал его слова, а дополнял его, он углублял смысл того, что он говорит, придавал иногда какой-то неожиданный оттенок. Вот это, по-моему, необычайная свойство его жеста.
Второй голос.Это верно и хорошо о Белом. И вы его видели всегда только издали? Вы в личный контакт с ним ни разу не вступили?
Первый голос.Нет, вот я его видел у Ходосевича, я ему говорил. Да, но присутствовал. Я был у него на квартире в Москве, когда я приезжал туда, я с ним беседовал. Но в этих беседах он мне показался прозаичнее как-то. Разошел разговор о том, чтобы издать его книгу. Вот в этом самом картонном домике, да? Из-за этих переговоров ничего не вышло, потому что я вообще прекратил скоро это дело. И так эти разговоры ничем не кончились, но вот впечатление самое сильное было от Белого, это на похоронах Блока.
Понятно. И вот у Ходосевича это противоположность импераментов. Противоположность импераментов?
Второй голос.Да. Белого и Ходосевича. Когда Ходосевич смотрел в Суртуке, Ходосевич леденил,
Первый голос.А белый дознитал в атмосферу.
Второй голос.Я думаю, что это действительно контрастно.
Первый голос.Это, если позволить экскурс в совсем другую область, то пара. Я вспомнил совершенно ассоциативно с этой парой Ходосевич-Белый. Мне вспомнилась пара Ахматова и Гребова-Судейкина в молодости. Они очень любили ходить вместе, потому что необычайно отсиняли друг друга. Чёрная Анна Андреевна была худой, высокая она была. Примерно такого же роста была Глеба Судейкина. Но, значит, черная, глубокая бронетка Анна Андреевна с необычайно интеллектуальным лицом, я думаю, что у нее самое интересное женское лицо, которое я в моей жизни видел в молодости.
Потом он мне сказал, расплывись ее черты. И Глебова-Судейкина с совершенно золотыми волосами и лицом фарфоровой куклы, которые она еще усугубляла, нарочно подкрашивая. Одинакового роста, но вместе, примерно одинаковые комплекции, то есть они были довольно худые, они производили совершенно исключительное художественное впечатление.
Второй голос.Понятно. Но это был, так сказать, такой какой-то эстетический феномен. Да, я думаю, что он был нарочный. Да, именно нарочный.
Первый голос.Они обе понимали, что они значат друг для друга.
Второй голос.Это была такая некоторая эстетская игра. А параллель между Белым и Ходосевичем – это нечто более глубокое. Это совершенно другое. Это был комментарий. Конечно, да. А кто такой Глеба Судейкина? Я, собственно, не знаю совсем.
Первый голос.Глеба Судейкина, это жена художника Судейкина, актриса была, по-моему, она была актриса, даже не помню, где она играла или танцевала.
Второй голос.Так что так сама она особенно именованным числом не является?
Первый голос.Нет, она больше была, вот она, ее все помнят по «Бродячей собаке», ну, ведь ей же много мест уделено в поэме «Вецгерои».
Второй голос.А в «Бродячей собаке» она была?
Первый голос.Что?
Второй голос.Бывала в «Бродячей собаке»?
Первый голос.В «Бродячей», кто? Вот эта, Леона Судейкина. Она, да. Ну, о «Бродячей собаке» речь впереди. А я там не бывал. Не бывали? Нет, я бы умолк. «Бродящая собака» — это же 14-й год. У меня был 15-й год, я был гимназистом. Я был уже только в привале комедиантов.
Второй голос.Ну, мне хочется взыскать с вас еще один старый долг, с которым мы начали на первой дорожке. Вы как раз, встреча с Блоком, это по поводу юбилея Кузьмина. А вы, вот характеристики образа Кузьмина, такого вы не дали. Да. Теперь поговорим о Кузьмине. Да. Да. Мы уже о нем начали разговор, но по вашей ассоциативной системе, по многим эпициклам отплыли далеко. Сейчас у нас уже был разговор о том, что юбилей Кузьмина, по этому вопросу вы были у блока. Вернемся к Кузьмину.
Первый голос.Да. Ну, я с Кузьмином познакомился, я не помню, по какому поводу и где. Примерно в году 18-м. И мы очень часто встречались, потому что жили в соседних домах. К Кузьмину обычно приходили к пятичасовому чаю, где-то у Китрова с меня их обращало, что у него приходили к вечернему чаю, это неверно, он никогда вечером не любил бывать дома, он ходил в гости или в театр. У него обычно было 2-3 человека. Ну, конечно, всегда присутствовал Юрий Иванович Юркун, который с ним жил в квартире.
А примерно за 2002 года непременным участником чайпития была и Ольга Рабенина, которая, в общем, была женой Юркуна. Бывала Радлова. Анна? Да, Анна Радлова. Бывал Владимир Малашевский. У меня сохранилось два силуэта, им нарисованных, когда мы рядом сидели на заседании Союза поэтов. Он зарисовал профиль Кузьмина и Гумилёва, очень похожие. — Так, он умер уже, я знал его тоже. — Что? — Милошевский? — Да. — Владимир. — Он жив, только он оглох. — Простите, это может быть тогда Миклаш? — Миклашевский это, не, не, режиссер был. — Нет, нет, Милошевский художник.
Второй голос.Я думал, что он умер. Что? Мне казалось, он умер, нет?
Первый голос.В прошлом году он, в любом случае, был жив.
Второй голос.Но это человек постарше вас.
Первый голос.Да, он постарше меня.
Второй голос.Да, да.
Первый голос.Старше.
Второй голос.Мне Бромберг с ним знаком. Могло это быть?
Первый голос.Бромберг? Вряд ли.
Второй голос.Бромберг знаком. Да.
Первый голос.Так. В общем, много народу я встречал. Как-то Маяковского я встретил. На этом пятичасовом чае у Кузьмина.
Второй голос.Так что, в Маяковске бывал у Кузьмина?
Первый голос.Да. Я помню случай, когда он был. Не знаю, бывал ли он часто, но я его так помню. А сам по себе этот факт нигде не отмечен. Бывала Изель Фахматова, был потом погибший поэт, просто очень приятный человек был такой поэт детский, Веденский.
Второй голос.Это из Аболеутов? Что? Из Аболеутов? Да. Этот самый? Да.
Первый голос.Веденский, который с Шварцем? Да.
Четвёртый голос.Да. Бывал Борис Поперегопула, потом он был драматургом. Он тоже участвует в сборниках Абраксас.
Второй голос.Абраксас? Абраксас, да. Я не знаю, что это за сборник.
Первый голос.Я вам покажу. Отель Монаха, два их, по-моему, было сборника. Это компания, близкая к Кузьмину.
Второй голос.Абраксас? Абраксас. Никогда не встречался.
Первый голос.Да. Ну, это были очень уютные чаи. У них был как-то свой ритуал. Кузьмин сидел у самовара, разливал чай. Ему было, когда я начал у него бывать, значит, так, в 19-20 году было лет 45, но он выглядел старше своих лет, мимо стуаки, посме, с сидеющими волосами, который очень затерял, был уборщен вокруг линий, так что лоб как-то был обрамлён двумя рожками. Это где-то написано, между прочим, в каких-то стихах. Он был немножко, так не выходя за пределы хорошего вкуса, был немножко манерен.
Он иногда играл.
Четвёртый голос.У него, я бы сказал, было две роли.
Первый голос.Он иногда как будто такой обедневший французский аристократ 18 века, который умеет принять, занять гостя изящной беседой, пополняя скудость угощения. затем он всегда музыцировал, когда к нему приходили, когда он ко мне приходил, он неизменно играл какую-нибудь сонату Моцарта, и в чем только Моцарта я у него слышал, и пел свои песни из Александрийских песен, или у него есть такие, это мало кто знает, духовные стихи. Они у меня есть даже, это очень редкое издание с музыкой, которое он записывал, по-моему, в «Овценном пустыне».
Ведь он получил музыкальное образование, он был учеником Левского-Корсакова. так что он писал музыку к пьесам, ко многим пьесам, которые к Шекспиру даже, по-моему, в большом драматическом театре. Причем, а иногда он играл такого простоватого русака, так что нельзя было Даже подумать, что это человек, который великолепно владеет, я не знаю, большим количеством, он великолепно знал французский, итальянский, латинский, кажется, греческий.
И догадаться об этом можно было только прозноязычным книгам в его библиотеке. Он очень любил, между прочим, собирал авантюристов. У него были чуть-либо сметонные мемуары Казанова французские. Он же писал о Кальёвтро книжку. Иногда Михаил Алексеевич вспоминал о собраниях на башне Вячеслава Иванова, о вечерах в декорационной студии на пятом этаже Мариинского театра Голыбина Александра Яковлевича. его воспоминания пятница 5 мая 1972 года беседа с и гнать и гнать ищем венштейна
Второй голос.Продолжим о Кузьмине. Вы описывали эти пятичасовые чаепития у Кузьмина. Говорили о том, что он то французов играл, то совершенно образ русского хозяина. Ну вот, пожалуйста, что там делали?
Первый голос.Да, разговоры и на череписях у Кузьмина, и когда он у меня бывал, в общем, вертелись в том же кругу литература, музыка, театр, иногда и литературные сплетни. Я помню, как Михаил Алексеевич вспоминал о собраниях на башню Вячеслава Иванова. Он жил одно время у Вячеслава Иванова. Характеризовал людей, с которыми приходилось общаться. Причем его характеристики по манере произнесения были очень добродушными, но по содержанию довольно иногда язвительными.
Третий голос.Например?
Первый голос.Вот и о семье и быте Вячеслава Иванова, о собраниях на башне. В стихи Михаил Алексеевич читал, не часто, но когда я его попросил, читал, что вот обязательно входило в ритуал и приема гостей его. И когда он ко мне приходил, он обязательно играл одну из сонат-ноц. Очень любил ноц, ставил и играл. Вы знаете, что он ведь был музыкантом, ученик Римского-Корсакова. Ну, пел он часто свои «Куранты любви», пел александритские песни.
И реже записанные в одной из пустынь. духовные стихи, даже ноты гобелизна, довольно редкое издание, но у меня есть. У него был очень популярный романс в то время «Дитя не тянется весной за розой». Мало кто помнит, что это его слова, но он его не пел. Голос у Михаила Алексеевича и в фамилии не было, но он был необычайно музыкален, и это отсутствие голоса искупалось какой-то необычайно выразительным интонированием, такой лукавой манерой исполнения.
иногда мы вместе ходили в гости чаще всего к брикам да что значит кузьмин тоже бывал у бриков бывал у бриков иногда играли там с Юриной Майковским в покер а вот Максимович Брик, который в карты не играл. А он никогда не играл? Вообще не участвовал? В карточных играх, по крайней мере, никогда не играл. А он, у него было такое, значит, пристарствие, он на крышке рояля строил многоэтажные карточные домики из десятков колод, и мог за этим заниматься весь вечер. Сидели, разговаривали, играли в карты, а он строил домики.
— Это ваше издательство? — Что?
Второй голос.— Ваше издательство карточное? Ну, картонный домик. — Ну, картонный, да.
Первый голос.Но Осип Максимович был очень интересным собеседником. Мы часто бывали у него, обычно втроем мы бывали с Тринным, Харджи, Вася Максимовича. Ну и тогда уже интересные литературные разговоры, главным образом, о футуризме.
Второй голос.А Кузьмин о футуризме высказывался когда-нибудь?
Первый голос.Кузьмин очень хорошо относился к Хлебникову.
Второй голос.Да? Да. В общей форме это факт известный.
Первый голос.А если вы посмотрите стихи хотя бы Бэйхо и некоторые стихи в «Нездешнем вечере», вы найдете там нечто вроде подражания Хлебникову.
Второй голос.Я помню, вот по ассоциации говорю, Кузьмин умер, по-моему, в 1934 году, нет? 1936? В каком году он умер? Умер в 1936-м. Я помню Осипа Максимовича, да, вот уже на квартире на Арбате, по Списковскому переулку, где они жили, уже сюда он переехал. Я у них был по какому-то делу, и Кузьмин сказал, вот, этот, Брик сказал, вот, знаете, умер Михаил Кузьмин, вы, наверное, не слышали о таком проекте, ну, я же был молодежь совсем, ну, то есть, ну, как, в 36-м году, я был 27 лет, я говорю, ну, как же я слышал, конечно, знаю, вот, Александрийские песни детские, которые я знал, удивился, да, А я, в свою очередь, очень удивился, что Брик о Кузьмине сказал, так сказать, в таком серьезном, раздумчивом тоне, как о значительном поэте.
Потому что держались-то они, не продолжали такую чисто лекарскую манеру. И я, значит, думал, что Брик ничего, что перед ним было, вообще не признает. Поэтому меня это несколько удивило. Вот мне сейчас интересно, что, оказывается, у них было личное общение. Да, да. А были какие-нибудь разговоры, споры между Кузьмином и Бриком? Вот вам не запомнилось? Вот как уж очень для меня эти два человека трудно сопрягаются.
Первый голос.Нет, этого я не помню. Я Брика гораздо больше помню в московский период уже, когда жили на Генрихово. И там я как раз в Маяковскую встречал Рецко, потому что обычно, когда я приходил, его в большей части не было дома.
Второй голос.А вы приходили к Лене Юрьевне и Василию Максимовичу?
Первый голос.Мы обычно втроём приходили, вот с тренером в каждом приходили к Василию Максимовичу. И Юрий Юрьевич иногда присутствовал, иногда не присутствовал, но, в общем, так, значит, для литературных разговоров, большей частью, конечно, связанных с Маяковским, вообще с футуризмом, с ударом футуризма. Там был, но где далеко? На лестнице был шкафчик, стеной шкаф, в котором были издания футуристов. ученик хлеба никого вот еще но конечно самых редких не было ну там кое-что там
Второй голос.это не такие уж редкости бы это вообще библиотека была частично именно этой лестнице они только шкафчик в конце еще был такой стеллаж вдоль лестницы может Может быть, это в другое время. Это уж я так по музейным воспоминаниям знаю. Теперь скажите, пожалуйста, ну как же так, вы приходили в Тольём с Ириной Михайловичем, а с Кузьминым-то вы сказали, что вы ходили к Илье Юрьевне. Что? Вы сказали перед этим, что вы ходили к Илье Юрьевне и Осипу Максимовичу с Кузьминым.
А когда в Ленинграде было. А потом стали говорить о Тольём Михайловиче. А это уже в Москве. А, вот тут перескок получился слишком таким... Ясным наплывом. А в Ленинграде вы куда к нему ходили?
Первый голос.В Ленинграде я был в Сижуковском. И там я Кузьмина как-то не очень помню. Для этого, я помню, только вот играли в карты.
Второй голос.Может, вы просто один раз у него были?
Первый голос.Нет, несколько раз. Несколько раз бывали с Кузьмином. Ну, может, два-три раза. Значит, это до революции.
Второй голос.До 18-го года? До переезда?
Первый голос.После. До переезда их в Москву.
Второй голос.То есть они переехали в 18-м году?
Первый голос.Да, вот в разном таком. Потому что я с Кузьмином знаком примерно с 18-го года. Так что все это было после революции.
Второй голос.Так что это был просто 18-й год. 18-й или 19-й? Я не помню. Нет, 19-го они были уже в Москве.
Первый голос.Уже были в Москве, да? Значит, 18-й год. Может, конец 17-го.
Второй голос.А Маяковского вы не в квартире Бриков с ним не... А значит, там, когда на улице Жуковского, вы Маяковского встречали или нет?
Первый голос.Да. Вот я говорю, в общем, встречали вот в таком бытовом было, они играли в карты. Интересных разговоров с Маяковским у меня, насколько я помню, не было. Я его помню только очень грустного на выставке, когда было совершенно пусто. И я с кем-то еще был чуть не единственным посетителем.
Второй голос.Ну, потом набралось там.
Первый голос.Он был в довольно мрачном настроении. Да. Вот. А в Москве с ним уже мало встречался, не больше встречался. Анна Марковна, которая печатала в «Огоньке». И с ней вообще как-то он разговаривал.
Второй голос.Она была сотрудницей редакции?
Первый голос.Она была секретарем редакции «Огонька». таким ближайшим помощником Кольцова. Так что, когда кто-нибудь интересный приходил к Кольцову, он всегда звал Анну Марковну присутствовать. Как-то вспомнил, что Маяковская провожала А вот сюда, в этот дом она уже тогда жила. Это же квартира ее родителей. То есть это, собственно, ее квартира, в которой она жила с родителями. Это дом Огонька.
Второй голос.Ага, никуда не сдвигались. Так, ну это можно будет к ней самой обратиться. Ну а, значит, о Кузьмине. С Кузьминым у вас знакомство было, в сущности, коротковременно.
Первый голос.С Кузьминым у меня знакомство было. Ну, какое же...
Второй голос.То есть, вы говорите, что вы познакомились с ним в 18-м году, а потом вы переехали? Нет, я переехал в Москву в 29-м.
Первый голос.Значит, вы... Так что, все-таки лет 10.
Второй голос.Так, но уже вы перестали ходить к Брикову, чтобы уехать? К Брикову перестали ходить, но довольно часто друг у друга бывали. Ах, даже друг у друга, даже он у вас бывал?
Первый голос.Да, он у меня часто бывал. Мой брат вел дневнички. К сожалению, я их все отдал вместе с его архивом. У меня совершенно случайно сохранился такой листочек, какой-то 1921 года, на котором вечером у нас Ходосевич Кузьмин Ахматова. У меня тогда бывали многие поры, что наш дом как-то считался гостеприимным, приятным. Когда сельщины, я бывал часто, тоже часто играли в карту уже не в покер, а в реферанс.
Пятый голос.Спасибо. Четвертая дорожка перезаписи.
Второй голос.— А архив его куда делся? — Архив? Я его отдал в лабораторию Успенского. — А, это какой же учреждение? — Торжон в университете. Ах, в университете, ну хорошо. Так, ну хорошо, вы очень, я вижу, действительно в гуще поэтической среды были в самые первые годы. А Гумилёва вы тоже знали?
Первый голос.У Гумилёва я знал очень мало, совершенно шапочно. Почему-то как-то у меня к нему не было симпатий, невероятно. Я его тоже мало интересовал. Так что из всех поэтов того времени меньше всего я был знаком с Гумилёвым. А вот его окружение, Георгий Иванов, Адамович.
Второй голос.Вот эти столпы потом эмиграции.
Первый голос.Да, я у них бывал.
Второй голос.Что это за люди, сейчас Георгий Иванов? По стихам, я знаю его стихи, только 1915 года, и те немногие цитаты, которые я прочитал в книжке Струга об эмигрантской литературе. Ну, это давно было, тоже лет 10 назад. Вообще, у меня впечатление, что он очень потенциозен, но мало самостоятельен.
Первый голос.Да.
Второй голос.То есть я ошибаюсь, не знаю.
Первый голос.У меня есть его книжка, даже с надписью, кажется, «Сады».
Второй голос.Я в журналах только отдельно книжки читаю.
Первый голос.Конечно, вполне второразрядный поэт. То есть, вернее, стихотворец, а не поэт. И притом не очень умен. Умен был Адамович. Адамович был умницей. И это видно, между прочим, по его книге. Вы не видели? Сограничная вышла его книга. У него там интересная статья о Блоке, и воспоминаний у него там мало. В общем, эта книга более такая философская, философски-литературная.
Второй голос.Мне запомнилось из того, что я читал под его подписью, зарубежная четверостишая, действительно страшная очень. Хорошо, что ничего, так черно и так мертво, что чернее не бывает, а мертвее не видать. И никто нам не поможет, и не надо помогать.
Первый голос.А вот я стихов его в заграничных совсем не знаю. Вот я где-то в какой-то статье этот цитат провел и запомнил. Прозу.
Второй голос.Да сколько я стихи запоминаю. Угу. Вот. Ну, это, так сказать, Кольцовский гонек, это другое дело. Вот давайте из этой, если вы взялись рассказывать о 20-21 годе, и тут, конечно, у вас там еще о каких персонажах?
Первый голос.Ну, у меня тут о Головине немножко, Александра Яковлевича.
Второй голос.Вот вы его упомянули на прошлой дорожке. Давайте его Вообще вы совсем Не упоминали до сих пор Никаких пересечений у вас нет с художниками
Первый голос.С художниками?
Второй голос.Да, а ведь вероятно это не так
Первый голос.Почти Вот тоже с Кузьминым Я помню Мы в Доме литературы Встречали Новый год И оттуда Кузьмин меня повел к Юрию Иоанненкову.
Второй голос.А вы знаете его?
Первый голос.Да, Юрия Иоанненкова я знал.
Второй голос.Какое у вас впечатление? Я слышал о нем очень отрицательное впечатление, что он был очень неприятный в общении человеком.
Первый голос.Он мне не очень был симпатичен, но он не глупый человек. по его муравьям не читали?
Второй голос.Нет.
Первый голос.Это там вышло, да? Да, там вышло. И должен сказать, что то, что он писал, это гораздо больше соответствует моим впечатлениям и воспоминаниям, чем Георгий Иванов или Геннадий Альцов. В смысле, правдивый? Мне показалось, да, что это правдивый, как точнее Воспоминания написаны в характеристиках людей.
Второй голос.А воспоминания Ирины Адольфовны вы дезавуируете? Что? Воспоминания Ирины Адольфовны вы вообще квалифицируете как несостоятельные, да? Я им не верю.
Первый голос.Я не верю. Я так говорил, что не стоит повторяться. 40 страниц разговоров с Гумилёвым, что человек запомнил, через 50 лет записал, это я не верю. Там длинный разговор с Андреем Белым в Ледяном саду, хотя манера Андрея Белого передана верно. Но что она так запомнила разговор, тоже я не очень верю. Но что такое могло быть, вот это как раз очень верно, что они разговаривали на скамейке в летнем саду. А на следующий день Андрей Белый её не узнал.
Андрею Белому, иногда он бывал внутри, ему совершенно безразлично было кому говорить. речь, ему надо было говорить, собеседник ему был не ваш.
Второй голос.Как таковой он не существовал, он был просто объект воспринимающий.
Первый голос.Да, ну я как раз с ним в таком настроении не встречался, но вполне допускаю, что это могло быть и, наверное, бывало, потому что он был всегда увлеченным ходом своей мысли. Да, это, конечно, так.
Второй голос.Это так. Скажите, а вы не встречались еще с ныне, в то время, с ныне здравствующим тогда поэтом-академистом Михаилом Александровичем Зинкевичем? Кем? Михаилом Александровичем Зинкевичем.
Первый голос.Зинкевичем?
Второй голос.Он же был тоже в этом круге.
Первый голос.Да, нет, представьте себе, да, я с ним не встречался. Я с ним встречался в Москве, но очень поверхностно.
Второй голос.А из художников Вы упомянули Головина, тоже как-то в связи с Кузьмином?
Первый голос.Да, это тоже так. Я заболел туберкулезом в 1921 году. Меня поместили в санаторий в Царском селе. Ко мне как-то приезжал туда навестить меня Кузьмин и познакомил меня с Александром Яковлевичем Головиным, который постоянно жил в Царском селе. Потом я несколько раз ходил к нему один. Он производил чрезвычайно приятное впечатление. Он был необыкновенно элегантен в пижаме со свисавшим из верхнего карманчика белоснежным платком плотного шелка.
Причем я его помню совершенно таким, как в этой самой пижаме он себя изобразил на автофортрете. Он был замечательным рассказчиком. Говорил о вечерах на чердаке Мариинского театра, где была его декорационная матерская. Там у него бывали Шаляпин, Мерхольд, Кузьмин, и Александр Яковлевич рассказывал о них, то поездки в Испанию делал на броски для оформления костюмов в Кармен. И потом он по моей просьбе, хотя он вообще графикой занимался неохотно и, в общем, не очень удачно, он сделал для меня вот марку издательства и обложки книгам Рождественского и Кузьмина.
Обложки довольно слабые, а марка издательства получилась неплохой.
Второй голос.Он известен в основном как книжный график, да? Что? Он известен преимущественно как книжный график или как декоратор?
Первый голос.Преимущественно, конечно, декоратор и живописец. У него довольно много работ с маслом.
Второй голос.Я как художник его...
Первый голос.А я декорации его, я помню его работы были необыкновенно. Я был как раз на премьере маскарада, а премьера была в день февральской революции.
Второй голос.Вы были на этом спектакле?
Первый голос.Я был на этом спектакле.
Второй голос.Крути, крути вдруг. Это вот знаменитый Мельхордовский спектакль, когда был последний день царского режима.
Первый голос.Да. Уже по улицам разъезжали патрули казаков. 27 февраля или 26-го, я не помню, в один из этих дней была премьера маскарада. И там было поразительно, что... Головина там декорацией? Головин сделал не только декорации. Там не было ни одной вещи на сцене, которая не была сделана по рисунку Головина. Начиная от скатерти и кончая пепельницами. Всё абсолютно было им сделано. Вероятно, это всё сейчас в музее Бахрушина.
Второй голос.Возможно. Я вообще как раз хотел вам задать вопрос о ваших отношениях с театром того времени. И вот мы нечаянно как раз на него, вот давайте на эти рельсы и перейдем.
Первый голос.А собственно с театром, так непосредственно, у меня никогда никаких отношений не было.
Второй голос.Ну, прежде всего, были отношения зрителя.
Первый голос.Зрителя.
Второй голос.И во-первых, и были зрители, и были отношения с некоторыми людьми театра. Ну вот давайте расскажите мне, что вы помните об этой постановке. Знаменитейшей. О маскараде? Да, и вместе с тем ничего же не осталось.
Первый голос.Дело в том, что я очень ее любил, актера которого как раз очень любил Кузьмин, это Юрьева.
Второй голос.Вы не любили?
Первый голос.Нет, это ложная классическая манера, в которую он играл, в духе «я не увижу больше знаменитой Федры». Вот этот дух ложного классицизма мне был неприятен, но Кузьмин по разным причинам хорошо относился к Юркунову.
Четвёртый голос.К примеру, в «Маскараде» было интересно, что Калагин сделал буквально всё. До картин, которые висели на стенах, рисунок с катетами, с лоской консенсусой, я вам рассказывал.
Третий голос.Вам спектакль понравился? Спектакль? Спектакль? Да. Спектакль, да. Мне не понравился Юрьев в этом спектакле. А Юрьев играл Арбенина?
Четвёртый голос.Юрьев играл Арбенина, а героиню играла Тина.
Третий голос.Вот именно. А Мэр Ходд сам что-нибудь говорил перед спектаклем, нет?
Четвёртый голос.Нет.
Третий голос.Он не присутствовал, то есть не выиграл себя?
Четвёртый голос.Нет, раз он выходил там, я просто не помню этого. по набирать наклонницы, он выходил.
Третий голос.Я помню об этом, то есть не помню, я, конечно, не могу помнить, но я читал об этом спектакле, по-моему, рецензию, чуть ли не выпало, нет, не помню, в каком-то издании рецензии, где подчеркивают крайний контраст между тем, что было в театре, и тем, что было на улице.
Четвёртый голос.Да, контраст действительно был. Это несомненно. Я как-то удивительно попадал в театры в самые неподходящие моменты. Я был мальчиком в десятилетии. Первый раз смотрел ревизоры на сцене Александринского театра. И до сих пор помню, как Давыдов играл Городнича, а Варламов играл Осипа, и как после второго антракта, получившего эквафраки, и объявил, что только что получил сообщение о кольчине Льва Николаевича Толстого.
Третий голос.И что, еще были такие случаи?
Четвёртый голос.Но второй это маскарад на День февральской революции.
Третий голос.Но это где-то до 6-го и 7-го ноября тоже День февральской революции. Нет. Скажите, а вы видели Остужева?
Четвёртый голос.Нет. Нет. Если хотите еще мое театральное впечатление, то на меня произвело впечатление сравнение двух актёров в «Гамлете». Это Чехова и Моисея.
Третий голос.Вы видели сравнение?
Четвёртый голос.Моисея я видел, да. Я видел Моисея в «Царе Египте» и в «Гамлете». Причём впечатление, что я осознал после того, как я посмотрел Чехова. Я понял, что оба они играли не трагедию, а невосстанническую драму. Да? И вы еще кого-то говорите? Вот такое, да. И я понял, что это было, очевидно, знаменем времени. Что это не случайное совпадение.
Третий голос.Это очень интересная мысль. Я в ней ничего не знаю.
Первый голос.Потому что после этого, когда я сообразил, что общего в игре Гамлета, то я вспомнил, что мой синий иди поиграл у него с тенеком.
Четвёртый голос.Когда он выходил ослепленный и кричал с криком о таком огромной продолжительности, такого, что я на них нервы удержался. Истерики были в публике. Это была не просто историческая драма, все-таки, а трагедия. Не та высокая трагедия, которую мы привыкли связывать с именем Шекспира.
Третий голос.Это очень любопытное наблюдение. Если оно правильно, мне в отношении Малисии не знаю. В отношении Чехова я так не очень уверен, что так что-то...
Четвёртый голос.Ну, я видел Чехова и в других ролях, тоже невростенических, Эрик XIV. Это тоже, это уже Стринберг, и это уже и по характеру невростеническая драма.
Третий голос.Это очень интересно, вам бы надо об этом написать. Нет, я не хочу об этом говорить. Всё-таки я здесь телекан. Я здесь только зритель. Сейчас же очень интересуются и много говорят и пишут о Михаиле Чехове. Сейчас вот, например, теперь у него вышло несколько книг. Четыре, да? Да. Это же очень всё-таки большой актёр. А Ермолова вы тоже видите, нет?
Четвёртый голос.Нет.
Третий голос.Нет?
Четвёртый голос.Нет. Я же пятибожец.
Третий голос.Ах, ну да. Так что вы и Шаляпина знаете?
Четвёртый голос.Шаляпина я очень много видел, почти во всех ролях.
Третий голос.Вот там-то трагедия была?
Четвёртый голос.Да. Борис гнался. Это была настоящая трагедия. Это актер поразительный. Куда лучше, чем певец. Пенни дополняла его как актера, а не то, что это был певец на сцене. Я помню теноров,
Первый голос.совершенно дубину Смирнова, не совсем дубину, но в общем слабого актера Собинова, это все Всё абсолютно несравнимо с Шаляпиным, который был прежде всего великим актёром. И он играл трагедию Бориса Годунова, он играл великолепно. А его видел, например, и в таких редких спектаклях, которые он может раз или два... Два раза в жизни он пел «Демона». Это я, значит, тоже слышал один из этих раз. в Мариинском театре. И он пел Нарлауну Борисову на сцену в Корчме.
Второй голос.При Борисе... А Борис кто был? Что? А Борис кто был в этом спектакле?
Первый голос.А Бориса не было. Это была отдельная только отстена в Корчме. А это было концертное? Это было в театре, но я не помню, в каком-то сборном спектакле. И, может быть, это было в один вечер с паяцами, которые, колодка оперы, при ней давали почему-то всегда сельскую честь, такую плохую оперу. А иногда, может быть, как-то дали вот сцену в Торчме. Я не помню, в каком секторе это было, но я очень хорошо его помню. В роли Барлама.
Почти во всех ролях видел. Кажется, кроме Псковитянки. В Хованщине он был изумительный.
Второй голос.Вы слышали его там? Видели и слышали в Петербурге? Да, только.
Первый голос.Но он ведь вся полсезона пел в Большом театре, полсезона в Мариинском.
Второй голос.Ну что ж тогда, вернёмся к литературе. Да. Мы всё время прыгаем, но ничего не поделаешь. Что? Мы, так сказать, всё время скачем, но ничего не поделаешь. Да. Это в природе, так сказать, объекта. А вы говорили о Головине. И о Кузьмине вы кончили, нет?
Первый голос.О Кузьмине? Нет. Ну, здесь речь Блока. О какой речи? Ничего. О юбилее Кузьмина.
Второй голос.А, ну вот вы три раза возвращаетесь к этому юбилею, а речи у Блока так и не сказали.
Первый голос.А мне нечего говорить, потому что речь напечатана.
Второй голос.Ах, она напечатана.
Первый голос.Ну, впечатление. Собрание сочинений. Впечатление у меня, конечно, гораздо менее яркое, чем от его речи на Пушкинской вечере. И оно еще осознанно тем, что я был устроителем этого юбилея Кузьмина. И потому у меня была голова занята всякими организационными... У него было недовосприятие влога. Да, я, может быть, плохо воспринял, и ничего об этом интересного сказать не могу, кроме того, что его текст очень соотносится со строями его мыслей того времени, который отродился и поливали его.
Второй голос.Ну что ж, Игнатий Игнатьевич, на этом мы можем сегодня закончить. У меня пленка уже иссякает.
Первый голос.И у меня тоже забота качается.
Второй голос.Но должен вам сказать, что наша встреча действительно очень пестрая. У вас очень пестрая. У вас переклетаются вещи, действительно, ну, так сказать, которые можно было бы и не говорить, с очень интересными находками. Ну, такова уже у меня, я на это и иду. Я на это и иду, то есть с этим я достаю, так сказать, обогащенную руду, из которой уже кто-то дальше будет.
Первый голос.С которой вы можете вырезать недушные куски.
Второй голос.Ну, вырезать тут нельзя, это, к сожалению, можно только все переписывать заново. Это уже буду делать, очевидно, не я. Но я вместе с тем, обследовав месторождение Ивич, несмотря на то, что тут камни и песок были, я вместе с тем понимаю, что месторождение не исчерпано. Во-первых, у нас осталось, все время уходя в деталях, как, собственно, самую общую картину литературных взаимоотношений так-таки и обошли. Во-вторых, у нас есть тема «Огонёк».
Первый голос.Это не моя тема.
Второй голос.Вы в ней тоже участвовали?
Первый голос.Нет.
Второй голос.Нет? Вообще, так сказать, литературная... Вы взяли 20-21 год, этого дали довольно полно. Но ведь вы участник Петербурга за целые десятилетия, петербургской литературы за целые десятилетия. И после этого. Нет, я уже был в Москве. Но в Москве вы были с 30-го года.
Первый голос.29-го.
Второй голос.Ну вот.
Первый голос.29-го.
Второй голос.А между тем, тут, конечно, у вас тоже должны быть. Вот вы упомянули один раз камни Ивана Чичуковского, потом Ильич Чес. вы упомянули, что он носился по Москве и все. Да, так немножко. Вот даже в этой вашей книжке. Вообще фрагментарно. Эти фрагменты, конечно, так сказать, хорошо будут. Но я думаю, что тут, конечно, сетовать на это не приходится. Приходится только благодарить за то, что есть. Вы очень много видели. И я думаю, что мы с вами еще раз встретимся и дополним нашу встречу Анны Марковой.
Да, может, она расскажет. Она как-то даже по радио выступала. Ну, я славы, так сказать, прижизненной не обещаю. Я только обещаю, что потомки вспомнят, прокручивая.
Первый голос.Я, может быть, могу еще немножко, но это может на 10-15 минут рассказать о Доме литературы и Доме искусства.
Второй голос.Да, ну вот сейчас мы на этом закончим, потому что у меня уже этих 10 минут нет. О Доме литераторов вы начали рассказывать, но так и не кончили. Ну, на сегодня все.
Первый голос.Люблю граненые стаханы, их любит каждый глупый сноб, И лам зеленые тюльпаны, бросающие света сноб. Люблю чернильцы, немало они вмещают черноты, В них потаенно задремало осуществление мечты. Мне книги слаще поцелуя, милее принцессы уроки, Когда между ними нахожу я малютки Бермана стишки. А счеты я смотрю не морщится на их кольчужные ряды, Когда под пальцами конторщица они бегут туда-сюда. Но лучше всех людей вещей кубышка напоминает мне порой Ее прорезанная крышка уста полонской дорогой.
Издатель, друг, с лицом веселым, скорее мне чек скорее подмахни И проспописываемся, что он автограф, милый, промокни. Ты, Сапа, бледноголубенький дымок, Подыбный дымом пироскафа, Красный зашеством жирафа, Звив на челе свой черный кок, Издатель Бернштейн Игнатий, Любимец музы Кузьмина, Мне говорит, прошу вас, нате, У запотевшего окна, А сам глистит не хуже права, Чем пасынок блестящий мой, И распускает хвост, как пава, Остря уныло и гнусава, Как Шершеневич молодой, Сей бурный вождь и маженистов, Любимый бард кокайнистов, Блистательный, как частный пистов, Благих умчавшихся времен, Мелькнувших, как счастливый сон, Времен, когда в Москве старинный.
Пятый голос.Продолжение следует...