Первый голос.20 часов 23 минуты. Добрый вечер, юный пацан. Добрый вечер. Добрый вечер. И вот первое, что я хотел у вас спросить, в важности от поэт юный морец, я это сказал несколько минут назад. Первое, что я хотел у вас спросить, все-таки, мы слышали такие разные реакции, которые меня, например, вчера утром, когда я ехал из Подмосковья, меня поразили. Была уверенность у людей, что вот, теперь будет порядок, теперь нас накормят, начинается кампания, теперь всех жуликов посадят, всех красных жуликов расстреляют, и слава богу, будет очень хорошо, будет что-то найти, не будет безобразия, не будет недоедания и тому подобного.
Да что же все-таки мы боремся? Чего же мы хотим, выходя ли на улицу, выходя ли в эфир, или просто говоря друг с другом о том, что происходит сейчас? Если ты стой ко мне. Я думаю, несомненно, мы боремся за наше личное человеческое достоинство. Ни в одной цивилизованной стране народ не может не подняться на защиту своего законно выбранного правительства. У народа могут быть законно выбранные правительства какие угодно претензии.
Однако шайка переворотчиков не может быть претендентом на место законного правительства. И наше личное достоинство сейчас заключается в том, чтобы защитить правительство, которое мы избрали за долгие годы впервые в демократическом тюрьме. Впервые свободно. Да, конечно. В полной мере свободно. Конечно.
Второй голос.И сейчас мы не можем забыть, как дорого это было нам в те дни.
Первый голос.И как особо... Как дорого это нам сейчас.
Второй голос.Кстати, я думаю, что те люди, которые вчера надеялись на то, что наступит порядок, их накормят, дадут им квартиру,
Первый голос.поняли, что надеются ими не на что, поглядев на пресс-конференцию, которую показывали вчера по телевидению,
Второй голос.из которой стало совершенно ясно, что накормить, одеть и защитить народ собираются подъемом трудовой дисциплины и всеми теми штампами,
Первый голос.которые мы слышали 70 лет назад. 3 года. Народ в них уже давно не верит.
Второй голос.Вы говорите, что народ не верит, но у меня создалось такое ощущение, что достаточно легко забывается то, что пережили люди или в своей непосредственной памяти, или в памяти своих отцов, матерей, ну, дедов даже. У всех людей есть дети, и каждый нормальный человек хочет, чтобы его дети жили лучше, чем же он. И каждый человек, который сейчас думает о будущем своих детей, не хочет видеть своих детей стреляющими, не хочет видеть своих детей в виде управляемых роботов, которых могут поднять с места и направить на атаку законно избранного правительства.
И никто не хочет, чтобы его дети питались, одевались теми лозунгами, которые разорили нашу страну. Вот несколько часов назад в этой студии был режиссер Станислав Баваруси, который, как ему великому, я сказал, был удовольствием и, вопреки нескольким опасениям, полный противник совершившегося переворота и чрезвычайного положения. Но он сказал такое, что мы сделали из свободы нам данной, что мы сделали, во что мы ее превратили.
Мы были не готовы к демократии. И дальше мне было не совсем понятно, что же нам надо было делать. Как вы думаете, что такое свободный человек? И в чем мы себя можем ощутить свободными, и в чем мы себя можем ощутить готовыми к демократии? Нужен ли какой-то подготовительный класс? Мы были недовольны во многом избранным нами правительством. Мы предъявляли к нему открыто свои претензии. И мы в дальнейшем будем их предъявлять. Мы знали, чего мы хотим от своего правительства, чего мы от него добиваемся.
Но мы также точно знаем, что мы николым образом не хотим, чтобы нами управляла шайка военных переворотов. И вот в данный момент, в данную минуту, вся наша свобода упирается только в эту проблему. И люди, которые всю свою жизнь состояли в коммунистической партии, оккупировать, захватить и расстрелять свой народ.
Третий голос.И я думаю, что мы имеем право сейчас сказать, что самое главное, не дать этому сверчу. То есть сейчас обостряются понятия, определяются понятия, что такое быть коммунистом. При этом, что такое гражданином. Я думаю, для всех. И для тех, кто засеял все это дело, и для тех, кто ему противостоит.
Второй голос.Да, сейчас проблема единства, проблема нашей московской общности, нашей общегосударственной структуры упирается в один вопрос.
Третий голос.Способны ли мы защитить в масштабе государства свое личное человеческое достоинство? И не дать захватить свой народ. Насколько я понял, именно это, именно это чувство, именно обострение этого чувства привело вас в нашу студию, к моему величайшему удовольствию. Вы мне только что сказали до эфира еще, что никогда бы не пришли в спокойную обстановку. О, нет, я не люблю выступать по радио, по телевидению. И вообще я не люблю никакой позы и никакой саморекламы.
Я пришла к вам только потому, что как бы сегодня мне позвонили и сказали, что работает радиостанция «Москвы». Я услышала голос этой радиостанции, я почувствую себя человеком счастливым, потому что в городе, окруженном танками, это был остров чистой информации, так необходимой всем нам сегодня.
Четвёртый голос.В общем-то начинается все в эмоциях, как вы лично себя ощутили вчера, вот в эти дни. Было ли у вас какое-то предчувствие? Я вот многих об этом спрашивал. Я сам себя спрашиваю. У меня никакого предчувствия не было того, что должно. Было ли у вас какое-то предчувствие, и что вы ощутили в первую очередь вчера утром? Несколько месяцев тому назад была опубликована в газете «Московский комитет» моя интервью, где я совершенно четко сформулировала то, что произошло.
И для меня это не было никакой неожиданностью. Эта проблема наделивала. И если вы помните, наши определенного рода прессы раздавались всевременно. И у нас были военные риторические вопросы. Кто бы это мог совершить военный переворот? Неужели в нашей стране есть такие военные, которые могли бы совершить этот переворот? Да нет в нашей стране таких военных. И уже по этой интонации мне было ясно, что такой переворот не только возможен, но что он тщательно обдумывается.
Для меня это не было неожиданностью. Однако когда я увидела на кольце колонны танков, я почувствовала, что не могу дышать, потому что я очень хорошо помню свое военное интонацию. И я знаю, что город, в который вошли танки, это город, в который оккупируют, и это город, где я свободен.
Третий голос.Я хочу вас позвать к чему-то, спросить вас, спросить нам что-нибудь. Да, я почитаю вам одно из своих стихотворений, которое покажет вам, может быть, странным. Это стихотворение для висе, оно стало песней. Но мне кажется, что именно сейчас... Когда танки и войска стоят в моем городе, и отчистки офицерства и солдат, и генералов зависит судьба нашей страны, может быть, это стихотворение будет осуществлено по-новому.
Второй голос.Кони девочек катают, кони мальчиков катают, кони бегают по кругу и вне, круги, встают. А на площадь вышли кони, вышли кони на парад.
Третий голос.Конь по имени Пират вышел в огненной поконе и заржал печальные кони. Разве, разве я не лошадь? Разве мне нельзя на площади?
Второй голос.Разве я вожу детей хуже взрослых лошадей?
Третий голос.Я лететь могу, как птица, я с врагом могу сразиться. На болоте, на снегу я могу, могу, могу. Приходите, генералы, в воскресенье в зоопарк. Я съедаю очень мая, лучше кошек и собак. Я выносливее многих и верблюда, и коня. Подогните ваши ноги и садитесь на меня.
Первый голос.Спасибо большое.
Третий голос.И все-таки, несмотря на всю вашу нелюбовь к радио и к своим выступлениям на радио и на телевидении, телевидение я вам не предлагаю, но я вас приглашаю в более спокойное время поговорить. На мой взгляд, все-таки, более важно для человека, для человека, не в таких переломных моментах, а вообще для его жизни, для его существования. Я очень вас прошу еще прийти к нам, ко мне, передать беседу, или в какой-нибудь другой город.
Всего большого. Благодарю. Вы слушаете радиостанцию Эхо Москвы, 20 часов 34 минуты. Только что было детское и не детское стихотворение. Военное и не военное стихотворение. Было странное стихотворение.