Первый голос.Выступает Мария Фёдоровна Бергольц.
Второй голос.Товарищи, я знаю, что вы ждёте от меня, вероятно, того же, что просили от меня журналы, разговор о том времени, который знаю сейчас, наверное, только я, о Больгином детстве. Я обещала одному журналу написать, а когда принялась собирать свои заметки и перечитывать письма, у которых много Ольгиных писем, ко мне, к матери, в общем, много, до тысячи страниц, то я поняла, что писать о том, что больше всего знаешь, всего трудней.
И поверьте мне, говорить тоже трудно, потому что, ну помните, как Наташа Ростова, которая не могла представить себе, как же можно словами выразить то, что можно выразить взглядом, движением руки, звуком голоса. И действительно, для того, чтобы словами выразить всё, что знаешь, как она смотрела, как она смеялась, как всё это было совершенно неотъемлемо от её творчества, то это ведь надо какую-то очень большую силу. Но, с другой стороны, я чувствую себя обязанной, что должна что-то, кроме того, что я делаю, и что я обязана делать, и буду продолжать делать, то есть собирать, отыскивать, сохранять, публиковать то, что ещё не опубликовано, а не опубликовано много, много должно быть отдано народу.
Вот. Ещё и сказать то, что я о ней знаю. Но, конечно, можно сказать пока сегодня очень мало, очень мало. Что-то частичное из того большого, что можно сказать. Я всё-таки кое-что расскажу о детстве. просто то удивительное, тот феномен, который называется детством, и о котором Лев Толстой сказал, что он всё узнал до пяти лет, вот это чудо никогда её не покидало. Я сегодня скажу только о некоторых чертах в доказательство, что ли, этого.
И не удивляйтесь, что я сейчас начну с эпизода, И вообще я прошу мне помочь. Я, вероятно, буду говорить отрывочно, тем более, что много сказать нельзя, вечер большой, чтобы вы те отрывочные вещи, которые я буду говорить, сами связывали бы. Я начну с эпизода, как будто очень далёкого от этой темы детства, но вы поймёте, почему я с него начну. Это произошло на сороковой день после её смерти, как в народе говорят, сороковины.
Мой муж, он верующий человек, он пошёл в один из действующих ленинградских соборов подать записку. Кто не знает, я объясню, что это такое. Подаётся записка или за здравие, или за упокой, где пишется только одно имя. И священнослужитель во время литургии должен это помянуть, чтобы всем миром за человека помолились за здравие или помянули за упокой. Он подал эту записку, и человек, который принимал, священник, который принимал записку, осторожно его спросил, скажите, это не об Ольге Бергольце?
Он сказал, да. И он показал ему вот такую пачку записок. Он сказал, мы отдельно их откладываем, их уже более сорока. И во время службы непрерывно шло, как удар в колокол, ее имя. Имена, имена, имена, Ольгу, еще, еще имена, имена, Ольгу, еще Ольгу, Ольгу, Ольгу. более 40 раз и я знала что это не в одной что же произошло разве верующие не знали что ольга коммунистка великолепно знали это очень ярко выражена во всем ее творчестве она коммунистка с самой большой буквы с которым можно написать это слово и тем не менее это было желание их в В народе говорят, есть такое пресловие, вера веру слышит, вера вере голос подает.
Или, как говорил Лев Николаевич Толстой в одном из своих писем к японскому корреспонденту, что не важно название веры, если это вера добра, люди услышат друг друга. И я хочу сказать, в этом смысле, в очень широком смысле, а не церковном, Ольга была верующий человек. Она не была... В одной из рецензий, неплохих рецензий, вот на книжку Дмитрия Терентьева-Хренкова, рецензент пишет, что вот какие, мол, мансенсы были, так сказать, в характере Ольги Фёдоровны, что, будучи ортодоксальнейшей комсомолкой, она дружила с Анной Андреевной Ахматовой с юных лет.
Она меньше всего ортодокс. Ольга, именно верующий человек. Какое отношение имеет это всё к теме детства? Вера есть разная. Слепая вера, есть такой термин. Неподвижная вера или неподвижная идея, как говорит Пушкин. И как говорит опять-таки Толстой, детская вера. То есть вера органическая. Вера такая, когда ребёнок, он же на равных со всем сущим на свете, с людьми, с растениями, с животными. Он со всеми на равных. И для него это органично.
И вера Ольги в её идеал, в избранную ею веру, была совершенно органичной, неумозрительной, невнушённой. Это была вера ума, сердца, поэтического её существа. Настолько... Вот первая черта детства, то есть быть на равных со всем в мире, была Ольге свойственна всю жизнь. Это, так сказать, органический, ну что ли, врожденный демократизм. Совершенно, ей не надо было делать для этого никаких усилий. Для нее действительно в любой среде она адаптировалась, она была своя везде. Но это было не только в быту, так сказать, это было в творчестве.
И я считаю очень важная и, к сожалению, неразработанная тема её ранней прозы и вообще её рабочей темы, совсем неразработанная, к сожалению, даже диссертации такой нет, я узнавала, ведь так много, как Ольга писала, так сказать, на тему, которую мы сейчас называем рабочей, и о рабочем классе мало кто писал. И писала она с присущим своеобразием ей в том отношении, что она шла в этой теме на равных, то есть не сверху вниз, что значит этот милый-милый рабочий класс, а я вот интеллигент, и не снизу вверх, что его величество рабочий класс, а я, мол, стою чего-то меньше.
Она на равных шла, потому что она сама рабочий человек. И поэтому по этой своей органике. Сейчас её проза 30-х годов, маленькая повесть, которую просто никто не знает, однажды напечатанная, сын, зёрна и так далее, она читается совершенно иначе, чем в те годы. Я думаю, потому что сейчас время догнало Ольгу Бергольцу. Она тогда, когда захлёстывали события, когда событийность была главным, что ли, державой для писателей, она-то всё время шла от духовной жизни человека, от духовной жизни и понимания рабочего человека не как узко, не по профессии, а по широте его.
Вот эта черта, очень, так сказать, можно её назвать так же детством, как и народностью, она чрезвычайно в Ольге была сильна и перешла к концу её жизни в интереснейшую книгу, над которой она работала. Называлась эта книга «Великие поэты века». Сначала началась эта книга о пяти поэтах великих, которые она знала. Потом тема стала всё шириться и захватывать поэзию очень широко, так сказать, брать космос поэзии, независимо от нашего времени. Это был тут и Некрасов, и Блок, Ахматова. А дальше стало расширяться ещё то, что включены были не только поэты по профессии, а были включены просто люди, существо которых Ольга могла считать, считала поэтическим.
Поэтическим был один из наших старых русских землепроходцев и так далее. К сожалению, эта рукопись сохранилась только в очень малых отрывках и где она целиком пока еще не установлена. О детстве. Теперь о самом детстве. Знающим характер Ольги, который бывал очень острый и боевой, Наверное, будет трудно представить, что ребенком она была идеальным, она была кротким ребенком. Она была невероятно послушна. Я вспоминаю все это, думаю, что такое?
могут подумать что это не хватало ольги характера что она должна была бабушки угождать которая там сильно верующие 1 по-настоящему бабушка другая с очень таскать театрально и отцу который был очень чисто любив за неё как за талантливого человека и и тому и другом нет дело было в том что ольги всегда Ольге всегда нужно было очень много любви. Есть цветы, которые живут с малой благой, другим надо много. Ольге нужно всегда, у нее была жажда, жажда человеческой любви. Ей надо, чтобы все ее любили, чтобы все ее любило, все, живое и неживое. Когда ей нравился подарок, она его целовала.
И эту привычку с детства она сохранила до последних дней. Она, вы знаете что, наверное, мне надо перейти к её стихам, потому что так короче, иначе много, длинно получится. Вот одни из очень молодых её стихов, которые она по застенчивости, она и застенчива была, чтобы вы знали, вот этот-то трибун, вот в ней такие вещи соединялись. И она этих стихов не печатала, я недавно только их опубликовала. Они очень молодые. О, если б ясную, как пламя, другую душу раздобыть, Одной из лучших между вами, друзья, прославиться, прожить, Не для корысти и забавы, не для тщеславия хочу людской любви И верной славы, подобной звёздному лучу.
Звезда умрёт, сиянье мчится Сквозь бездны душ и лет, и тьмы И скажет тот, кто вновь родится Её впервые видим мы Быть может, с новым поколением Жива, горда и хороша Его труды и вдохновенье переживёт моя душа И вот тружусь и не скрываю О да, я лучшей быть хочу О да, любви людской желаю, подобной звёздному лучу. Как видите, не себя, а людскую любовь она ощущала, как звёздный луч. И народ ответил ей большой любовью. Так вот, то, что она была кроткая, не в плане смиренная, А в плане вот как она очень любила произведение Достоевского «Кроткое». И в одном из писем Пастернаку, оно было напечатано в книге воспоминаний, она пишет, по пути едет в Углич и пишет, что церкви, которые еще не успели затопить плотиной, они стоят и смотрятся в воду с непримиримой кротостью.
Вот я думаю, это слова, сказанные о самой себе. Вот это непримиримая кротость, непримиримость ко всему, что было ей отвратительно и неприемлемо. И кротость, когда она умела или должна была, или понимала, что надо молчать, ведь это очень большая сила. вот в этом она такая была в детстве такая осталась и всю жизнь как она примолкала в детстве иногда я очень ее помню вот помните она пишет дневных звездах это моё и так как эта игра была наша общая то значит допустим вот она говорила на облако на то то что нас это моё нет это моё но я раньше сказал ничего нельзя сказать один раз я его шарапшина сказала я раньше подумала ей было нечем крыть она она этим ходом нечестным воспользовалась только однажды когда значит сказала это моё на стола я раньше подумала тогда я как непримиримо сказала ей неправда я вижу что я вижу по по глазам, что ты не думала этого.
И Ольга согласилась, что да, не думала. Вот такой честной она была всегда, такой честной и осталась. Но когда ей очень что-то хотелось, и она не соглашалась, она примолкала. И лицо её не делалось при этом замкнутым, или сердитым, неприятным, наоборот. Оно делалось такое, как будто даже ещё беззащитнее. Еще беззащитнее, совершенно открытое. Но я вот лично знала, что это уже все равно бесполезно. Она решила, и так, вот как она сказала, она так решила, с этим уже нельзя было спорить. Так было и во взрослом. Она умела примолкать. Когда надо, примолкала. Но это не значит, что она что-либо забывала.
прощать она умела но это разные вещи от прощать она умела поразительно но помнить помнила и считала что простив все надо помнить хорошее и плохое все она была веселым милым ребенком выдумщица страшная выдумщица и вот мне надо закругляться последнее что я скажу очень рано проявилась ее черта это ощущение себя как поэта. Не то, что она сказала себе, вот я поэт и так далее. Но есть вот такие, первый вариант февральского дневника в финале кончался иначе, чем сейчас печатается.
Сейчас печатается и крыльями очевидно расправив, над нами встанет бронзовая слава, держа венок в обугленных руках. Первый вариант был такой, откинув кудри буйные свиска, летит над нами песня, сказка, слава, держа венок в обугленных руках. А в более ранних стихах, «Бессонница» называется, они кончаются так, это лет 14-15 ей было, нет, больше, 16. «Предутреннему зверю, ночному ковылю, тебе и песне верю, как кладу и люблю».
Вот это ощущение не просто песни в себе и сказки в себе, но себя сказкой. Была у нас такая игра. Она была, сначала началась она с того, что примерные девочки, воспитанные, ляли и муся, но так как темпераменты были вообще бурные, то, конечно, не всегда приходилось быть примерными. Тогда Ольгой было выдумано, что существуют две девочки, которые мы, идеальные, не имеем никакого отношения, но все-таки это мы же, а звали этих девочек Гнуська и Афунька.
и вот все гадости делали только гнуська я фунта оля ли ему все делали все только хорошие вот мы до конца жизни своя телеграмма подписывали этими значит именами тут же понадобилось территория на которой действуют эти девочки значит был выдуман город ангельск там все хорошее было и город дурин или страна дурань где совершалось все плохое тогда мы еще щедрина не читали и было шесть 4 и так дальше началась другая игра это была игра сплошных фантазий то есть мы сначала играли вдвоем импровизация выдуманные герои в это включилась еще наша подруга валя балдина которая написала в дневных звездах и вот что было интересно какие были персонажи но каждый конечно вы своих героев по своим возможностям дел а ольги был вот какой персонаж сказка так ее и звали сказка она была вполне реальная с ней все случалось и как с нашими героями но это был конечно ольга в идеале вот всегда она страдала что он носик неправильный у сказки был конечно нос то есть портрет был ольги но в том идеале как она себя представляла так что для нее сказка была не что-то отвлеченная а она сама она сама действующая в поэтических условиях так
так это и осталось за ней, сколько у неё в стихах обращений к трагедии, обращений к песне, то есть, собственно, к самой себе. Потом, мне сейчас только два стихотворения хочется вам показать, где она неожиданная очень. Потом, когда мы подросли, совсем не так уж много, ей лет 11 было, умные родители возили нас не на дачу, а в деревню. И, вероятно, когда-нибудь будет литературным ведом, так сказать, сделан тот период, который мог быть назван её, так сказать, деревенским периодом. Когда она писала, она всегда писала то, о чём знала, то, что видела, то, что прошло через её сердце.
Вот одно стихотворение, которое неожиданно звучит. Называется это «На Ивана Пьющего». Написано, очевидно, в 26-м году что-нибудь. Во деревне у реки, в базарную гущу, Выходили мужики на Ивана Пьющего. Тут и гам, тут и гик, тут летели локти, Тут и пели сапоги, мазанные дёгтем. Угощались мужики, деликатно крякали, Растеряли все кульки, гостинцы и пряники. А базар не в уголке, его распирало, Он потел, как на полке, лоснился, как сало, У бобёнок под мышками воцветала бязь, Базар по лодочке втоптался в грязь.
Но девки шли павлинами, желая поиграться с агентами длинными в пучках облигаций. А Пановарь названивал в колокольне утлой, Малиновым заманивал еще на медне утром. Тальянки ж в лентах красоте наяривали пуще, как вдруг завыло в высоте над Иваном Пьющим. Делать было нечего. Базар взглянул туда. Там самолёт кружился кречетом, а на хвосте его звезда. И, слушая, как он поёт, Базар, казалось, замер. Базар впивался в самолёт трезвевшими глазами, а тот белел со злости, сияя, как пожар. До горизонта гостя провожал Базар.
Вы видите, как это неожиданно и как это близко к нечистостям. Я прочту только два ее других стихотворения из блокады и одно из последних.
Первый голос.Мария Федоровна, очень регламентно.
Второй голос.Сейчас. Я думаю, можно прочесть стихи? Это те стихи, которые еще не опубликованы, хотя сданы мною в печать. Одно из них... Можно одно отложить? Мне кажется, оно имеет отношение ко всей той теме, о которой говорил Евтушенко, и его тоже подтверждает. Стихотворение это 1939 года, лето. Костер пылает, до рассвета угрюмый ель не козарен, туман и полночь, рядом где-то томится песня полусон. Как мы зашли сюда, не знаю. Мы вместе будем до утра. Июнь, туман, костёр пылает, звенит и плачет мошкара. Я говорю, теперь как жажда, во мне желание одно. Таким костром сгореть однажды в лесу, где сыро и темно.
Я жалобую не нарушу судьбу горящую свою, Пусть у костра согреют душу И песню отрадную споют.